Fragmente | Фрагменты

      Скорость, с которой Данте одевался, можно было назвать аномальной. Многочисленные совместные задания убедили Йохана в этом ещё до того, как они вступили в отношения: он собирался молниеносно, как будто от лишних пяти минут зависел успех всей его хитровыдуманной кампании. Вероятно, в большинстве случаев так оно правда и было, вопреки всем стереотипам о неспешности итальянской жизни. Когда же, спустя пять лет со дня их знакомства, их чувства всё-таки перешли грань от простой привязанности к романтическому влечению такой силы, что это было похоже на затяжной приступ обоюдного помешательства, грозивший сорвать им обоим голову, – ничего не изменилось. Данте одевался, как прежде, с меркурической скоростью, Йохан не успевал даже глазом моргнуть. Раздевался, к слову, тоже не всегда до конца, но поначалу это не волновало. Долгое время Йохану казалось, что это дело привычки, – в конце концов, на самом процессе его странная спешка с одеждой никак не сказывалась. Имея, по собственному неловкому признанию, совсем немного опыта, Данте, тем не менее, на каком-то почти подсознательном уровне понимал, что подразумевает цветистое, но крайне точное выражение «заниматься любовью» и чем оно отличается от банально-иссушенного понятия «спать». Иначе говоря, он никогда не спешил и внимательнейше слушал всё, что говорил ему Йохан. Иногда, правда, это было очень сбивчиво и по-немецки, потому что думать на французском в момент, когда от сознания не оставалось ничего, кроме одного сверхмощного удовольствия, было непосильной задачей даже для Йохана, но Данте и это считывал исключительно верным образом. В моменте – Йохан не мог с этим спорить – ощущения были невероятные, но вот после… Он только открывал глаза, а Данте уже сидел перед ним почти одетым. Со стороны Йохана было бы, верно, странным расценивать это как проявление дурного тона: кому, как не ему было знать, насколько сильно Данте боялся его расстроить. Невозможно было упрекнуть его в чёрствости, когда он так жарко целовал ему руки, подолгу прижимаясь губами к запястьям и, напротив, совсем легонько касаясь пальцев – там, где грубыми шрамами отпечатались жестокие годы обучения французскому. Тогда Йохан клал голову ему на плечо и, встречая лбом ткань рубашки, не мог отделаться от ощущения какого-то горького послевкусия, как будто очень интимный момент был прерван на самом сокровенном месте. Для чувства неловкости по такому пустому поводу, как вид собственного обнажённого тела, Йохану уже было слишком много лет. Для чувства озадаченности, как оказалось, ещё вполне достаточно. Он долго не мог убедить себя в этом, но это было правдой: они никогда не раздевались при свете дня. Нет, не так. Они вообще никогда не раздевались, пока не наступит полная темнота, даже в выходной день, когда у них не было повода для спешки. Однажды Йохан решил проверить свою догадку и, в очередной раз не дав Данте покинуть кровать в первые же секунды пробуждения, притянул его к себе. Обычно в таких случаях всё ограничивалось объятиями и лёгкими поцелуями в щёки под аккомпанемент слабого ворчания Данте, что сейчас они обязательно куда-нибудь опоздают, но в этот раз Йохан не стал тратить время на детские ласки и сразу же лёг на Данте сверху. Данте посмотрел на него с удивлением, но препятствовать ему не стал. Такая покорность была весьма кстати: Йохан знал, как быстро привести в состояние желания, и лишние движения в таком тонком вопросе были ему совсем ни к чему. Он наклонился, прижимаясь к губам долгим поцелуем, поддел верхнюю губу языком, мягко прикусив её, и одними подушечками пальцев слегка сдавил щёки, безмолвно прося открыть рот шире и дать ему больше пространства для действия. Пальцы свободной руки запутались в волосах, слегка оттянули их, заставляя запрокинуть голову, чтобы подставить шею под новый поцелуй, затем ладонь с нажимом огладила шею, грудные мышцы, рёбра, пронырнула под мышкой и схватилась за плечи. Вторя его движениям, Данте крепко обнял его за талию, теснее прижимая к себе. Хороший знак, похвалил себя Йохан, чувствуя, как физическое подтверждение его успеха плотно упиралось ему в бедро, но стоило ему расстегнуть на Данте ворот ночной рубашки, как тот вдруг встрепенулся и мягко остановил его руку. «Что ты собираешься делать?» «Разве не очевидно?» – улыбнулся Йохан, не пытаясь скрыть своих намерений или подать их в какой-то завуалированной форме. – «Подарить нам обоим приятное начало дня» «А как же романтика совместной ночи?» «Помилуй, душа моя, для таких занятий нет ограничения по времени», – Йохан попробовал было спустить руку ниже, однако Данте не позволил ему этого сделать и, ловко перехватив его за запястье, почти шутливо поцеловал тыльную сторону ладони. «Знаешь, как у нас говорят? Chi comincia a aver buon tempo, l'ha per tutta la vita – для кого настали добрые времена, они настали на всю жизнь», – весело произнёс он. – «Ещё только девять, а ты уже торопишься устать до смерти» Даже поцеловал его после так, что Йохан почти поверил. Благо, руки были правдивее его слов и легко выдавали неспокойное состояние его души. Недаром он всегда старался держать их в карманах – столь удачно не предусмотренных в крое ночной рубашки. Несчастный итальянский врунишка. Через неделю всё повторилось, хотя Йохан действовал иначе, решив поставить на более медленную прелюдию, после которой обычно у обоих едва хватало терпения на достойное продолжение. Результат – ещё провальнее предыдущего. Никогда в жизни Йохан не чувствовал себя настолько же растерянно, как в момент, когда его подняли из нижнего положения, не дав пустить в ход язык. Он повидал в жизни многое, но мог поклясться: за почти двадцать девять лет это была одна из самых противоречивых ситуаций, в которую он когда-либо попадал. Когда вечером всё прошло как по маслу, Йохан отказался от мысли о том, что Данте смущало видеть его раздетым. Учитывая, с каким истовым обожанием он зацеловывал его бёдра, от возбуждения сжимая их так, что остались синяки, можно было убедиться в том, что проблема была не в Йохане. И, кажется, он понимал, в чём тогда, но собственная догадка не приносила ему ничего, кроме чувства глубокой тоски, потому что это было ужасно жестоко и совершенно несправедливо. Неделя выдалась не из простых даже с учётом того, что Йохану ни разу не пришлось выйти на работу в ночь – чего нельзя было сказать о Данте, хотя тот не признавался. Конечно, его актуальное состояние было ещё пока далеко от того, как он выглядел, когда работал на износ, но Йохан видел, что в последние дни тот мало спал. Несмотря на уговоры пойти к себе и отдохнуть как следует, он пробормотал себе под нос, что он пока не настолько плох, а позже признался, что в отсутствии Йохана у него опять начались изнуряющие цветные сны, после которых было тяжело вставать. Сложно было отказать ему, когда тот вынуждал себя идти на такие откровения. Ещё сложнее потом будет отпустить его домой, потому что Йохан каждый раз забывал о том, что вместе они пока не жили. Принимая во внимание все рабочие тягости, которые, более того, Йохан испытал на себе, он ни на что не рассчитывал, пуская Данте к себе в квартиру. И он точно ни к чему не собирался его склонять, когда тот, сняв только обувь и пиджак, бессильно упал к нему на кровать. Будь Йохан в чуть более адекватном состоянии, он бы тут же заставил его переодеться, но вместо этого присел рядом, не сказав ни слова. Единственным источником света в комнате оставалась одинокая лампа, чтобы можно было читать. Йохан легко скользил взглядом по старым страницам, время от времени запуская пальцы в рыжие волосы, пока текст не наскучил ему, вынудив оторваться от него и переключить внимание на Данте. Судя по дыханию, тот не спал и даже, скорее всего, не пребывал в состоянии усталой полудрёмы из-за количества пережитых эмоций. Вероятнее всего, уснуть он сможет только под утро, – так уже было однажды, когда тот приходил в начале месяца, и подобное случалось с ним точно не в первый раз. Сколько бы они ни общались, раз в определённый интервал времени Йохан всегда получал своё личное невербальное напоминание о том, что всё ещё слишком мало знал о его реальной работе. Отложив книгу прочь, Йохан ненадолго остановил на нём взгляд и, наконец, лёг рядом, стараясь не тревожить его слишком сильно. Данте безмолвно повернул к нему голову, слегка приоткрыв глаза. Некоторое время они просто смотрели друг на друга, ничего не говоря, а затем Йохан протянул к нему руку и почти невесомо погладил его по щеке. Тогда Данте взял его за запястье, слегка потянув на себя. Без труда поняв намёк, Йохан перелёг прямо на него, и Данте мгновенно обнял его двумя руками. Аккуратно, без лишней экспрессии, – с одним лишь огромным и горячим чувством, которое ему пока тяжело было облекать в слова. – Не тяжело? – на всякий случай уточнил Йохан. Данте отрицательно покачал головой, теснее прижав его к себе. От объятий быстро сделалось жарко, хотя окно было приоткрыто, но Йохану слишком нравилось его актуальное положение, чтобы он согласился сменить его. Жар чужого тела, горячего даже в холодную погоду, словно передавался его собственному, разливаясь по венам вместе с кровью. Приникая ближе, он чувствовал её живительный запах, слыша, как она движется в чужом теле, пробуждая навязчивое желание попробовать её на вкус, и чем дольше он лежал так, улавливая каждый отзвук стучащего под ним сердца, тем сильнее ему хотелось ощутить языком жизнь, перегоняемую им с таким усердием. Странно, подумал Йохан, – вампирские инстинкты редко заявляли ему о себе с подобной настойчивостью, однако сейчас он не видел веских причин не поддаться им хотя бы немного. В какой-то степени это даже будоражило: находиться столь близко к источнику удовольствия и беспрестанно отказывать себе в прямом взаимодействии с ним. Поглощённый этой мыслью, отмеченной для него некоторым очарованием, Йохан несколько раз прижался губами к шее Данте, легко прихватывая кожу зубами, будто всерьёз хотел прокусить её, не имея клыков. Данте издал удивлённый звук, но каких-либо признаков неудовольствия не выказал. Йохан, в сущности, сам не знал, зачем всё это затеял, но отступать уже было поздно, и он плавно провёл языком снизу вверх, надавив им туда, где отдавался пульс. Ему потребовалось несколько долгих блаженных мгновений на осознание того, что чужое дыхание сбилось тоже. «Интересно», – пронеслось в голове, и Йохан сел, чтобы немного перевести дух и расстегнуть себе хотя бы воротник, потому что жарко уже было так, что кружилась голова. Впервые за долгое время их взгляды встретились: Йохан смотрел на Данте, безуспешно старавшегося успокоить дыхание, который смотрел на него, устроившегося на его бёдрах с совершенно бессовестным выражением, которое автоматически лишало смысла все его попытки скрыть возбуждение. – Когда-нибудь мы сможем подождать до выходного… – проворчал Данте, нарушив тишину первым. – Когда-нибудь… – Тогда это наш рекорд, – весело усмехнулся Йохан. – Потому что формально наш выходной начнётся примерно через два часа, когда наступит полночь. – Я именно об этом. – Но хочется-то тебе сейчас. – Так ты меня разводишь. – Так ты ведёшься. – С тобой иногда невозможно разговаривать, – протянул Данте, страдальчески закатив глаза. – С каких пор тебе нравятся разговоры во время… – закончить не получилось: не дослушав его, Данте двинул бёдрами, опрокидывая его на себя, после чего его губы накрыли губы Йохана, позволяя языку почти бесцеремонно вторгнуться в его рот и до предела углубить поцелуй. Йохан не выдержал, улыбнувшись. Он восхитительно быстро учился. Довершая начатое, Данте быстро освободил его от рубашки, положив её куда-то на край кровати. Приподнявшись на локтях, он прошёлся чередой лёгких поцелуев вдоль линии челюсти к шее и, мягко повернув его голову за подбородок, прижался долгим влажным поцелуем к точке биения пульса. Йохан вздрогнул, почувствовав слабость в руках, и Данте мгновенно воспользовался этим, меняя их позиции и нависая сверху, как вдруг он потянулся вперёд – и выключил лампу. Йохан замер. На мгновение его сковало дезориентирующее чувство, словно его только что страшно обманули. Либо он обманул сам себя, напрасно понадеявшись, что в этот раз Данте поведёт себя иначе. Какую бы обстановку Йохан ни создал, его ничем не обоснованный страх собственного тела брал верх над всеми признаками того, как Йохану было с ним хорошо, и в этом глухом отчаянии, вызванном невозможностью доказать ему что-либо, Йохан рванул на себя его шейный платок. Полубессознательное, подчинённое эмоциональному порыву движение неожиданно раззадорило что-то глубоко внутри него, чего он не испытывал уже много лет. Чувство, чьего названия он не помнил, но от него хотелось рвать в клочья одежду, целоваться до крови на губах и вжиматься в чужое тело так, чтобы трещали кости. Жилет слетел с плечей Данте на пол, с тем же остервенением к нему была отправлена рубашка. Не даст на себя посмотреть, так хоть не найдёт их сразу, – и с этой мыслью Йохан бросил его брюки прочь с такой силой, что они улетели далеко за дверной проём. – Что с тобой сегодня? – спросил Данте, в замешательстве повернув голову туда, где они должны были приземлиться. – Забудь о своих тряпках и возьми меня так, чтобы я встать не мог, – приказал Йохан, разворачивая его к себе, и впился в его губы поцелуем. От него не укрылся небольшой ступор, с которым Данте отреагировал на его нетерпение, ощущавшееся, верно, излишним даже для Йохана, но было уже наплевать. Досада жгла его так, что превращалась в страсть, в неуправляемое желание, чтобы с ним обращались как можно грубее, чтобы он чувствовал чужую силу, чтобы она заставляла его извиваться и умолять – он пока сам не знал, о чём, но у него не должно было остаться сомнений в том, что умолять он обязан. Потом они поговорят, потом, – сразу же после того, как его расставят и разложат во всех позах, доведя до телесного сумасшествия, сразу же, как только его сознание выйдет за все свои пределы, пытаясь пересечь грань заветного удовольствия. Сразу же, едва он перестанет быть собой, став более не человеком и не вампиром, а чем-то Третьим. И потому, когда Данте спросил его, не скрывая волнения в голосе, он даже не задумался, выдохнув – «да». … Шиллер сказал как-то странную вещь. «Я не боюсь тебя только лишь потому, что часть тебя принадлежит миру людей, а другая – нашему миру. Вампиры и люди, по сути своей, есть одно и то же, однако… Я люблю тебя, Ханно, но порой мне чудится, будто внутри тебя сидит демон». И, кажется, это было правдой. – Ханно! В тот самый момент что-то в нём надломилось так сильно, что он утратил способность дышать. – Hanno, tu m'entends? Именно так год назад ощущалась смерть. – Hanno, parle-moi, je te prie, – срывающийся от ужаса голос точно принадлежал Данте, хотя и так он едва ли осознавал, что тот пытался ему донести. Боль рвала его изнутри на две больших половины, между которыми сиял режущий белый свет, настолько яркий, что впивался в глаза иглами. Последний раз так больно было когда его пытали. Данте тоже пытался его дозваться – вернее, тогда это был только образ Данте из его галлюцинаций. Сейчас он сидел прямо перед ним и, кажется, всё ещё отчаянно пытался до него докричаться. «Ну же, Гёте, по-французски», – рявкнул на себя Йохан, нечеловеческим усилием заставляя себя войти в разум. – В-сё в п-порядке, – выдавил он, слабо веря в то, что звучал убедительно. Самая острая стадия боли, в которой та была усилена испугом, уже прошла, оставив после себя свою более притупленную копию, но даже с ней он чувствовал себя так, словно его пытались разорвать изнутри, из-за чего обнадёжить Данте не получалось чисто физически. Он попытался открыть глаза – и тут же закрыл их, почувствовав, как боль отдалась ему куда-то промеж глаз. Данте не шевелился, но Йохан слышал, каким частым было его дыхание, и, не придумав ничего лучше, вслепую нащупал его руку и приложил её тыльной стороной ладони к своему лбу. Послышался выдох, а после Данте несмело наклонился к нему, чтобы поцеловать в висок. – Я наберу ванну. Йохан слабо кивнул, всё ещё не рискуя открыть глаза. Он не хотел, чтобы это выглядело так тщедушно, но тело пока противилось ему, вынуждая подчиниться своей временной слабости. Дверь в комнату затворилась за Данте, и Йохан так и остался лежать в абсолютной темноте, уязвлённый и физически, и морально. Да уж, подумалось ему. Не совсем это он имел в виду, когда говорил Данте взять его так, чтобы он встать не смог. Время пролетело почти мгновенно, хотя Йохан допускал, что в какой-то момент его сознание отсоединилось от мира, потому что того, как Данте оказался в комнате, он не помнил. Снова в своей чёртовой одежде, подумал было Йохан, и сам же укорил себя за резкость, ведь в комнате было свежо, а они оба успели взмокнуть до корней волос. Заметив его пробуждение, Данте предложил помощь, но Йохан отказался, не сразу осознав, что зря: болезненное напряжение между ними не стоило этого героизма. Чтобы слегка развеять его, Йохан предложил Данте сопроводить его на случай, если он всё-таки переоценил свои силы. Тот навряд ли поверил его маленькой уловке, однако не замедлил последовать просьбе. – Останься со мной ненадолго, – попросил он, оказавшись в горячей воде. Данте замер на мгновение, осмысляя его просьбу, после чего придвинул ногой табуретку, сколоченную им же на скорую руку, вопреки его же собственному заверению, что его рост достаточно средний для того, чтобы достать с верхней полки любой нужный ему предмет. Когда один такой предмет рухнул Данте прямо на голову, Йохан неловко улыбнулся. Когда, спустя пару подобных попыток, на него с грохотом упало зеркало, молчать дальше не получилось уже чисто из финансовых соображений. Сложно сказать, зачем Йохан вспомнил это, невольно обратив взгляд к зеркалу. Без очков было не видно, но он знал, что трещина всё-таки пошла от верхнего края, неприятно рассекая отражение на несколько частей. Нужно было вести себя аккуратнее. – Мне так жаль, – обречённо выдохнул Данте. – Я… Я так виноват. Он весь подобрался, почти не дыша. Возможно, ему стало бы легче, если бы он всё-таки отпустил себя и уронил голову на руки – что-то на уровне подсознания подсказывало Йохану, что ему этого очень хотелось, однако поступить сообразно этому желанию Данте не смог бы даже в том случае, если бы Йохан попросил его об этом вслух. В его картине мира подобное проявление эмоций выглядело слишком драматичным, так что своей просьбой Йохан скорее сковал бы его ещё больше, чем действительно помог ему. Поэтому Данте так и продолжал сидеть, то сцепляя, то расцепляя пальцы – и это неловкое и непродолжительное соединение было единственным жестом, который он мог себе позволить, не зная, как выразить, насколько он сожалел о случившемся. – Милый, всё хорошо, – тихо позвал его Йохан. – Я поторопился и ввёл тебя в заблуждение. Тут нет твоей вины. – Я должен был понять, а вместо этого… – он остановился, не в силах договорить. – Душа моя, всё в порядке, – поспешил заверить его Йохан. – Ничего ужасного не произошло, завтра буду как ни в чём не бывало. Поверь мне, в практике случается самое разное. Так тоже бывает. – Но так не должно быть. – Так можно много о чём рассуждать, и даже создать себе образ святого моралиста. Особенно если эти размышления существуют только в виде идеальных идей нашего сознания без какой-либо претензии на их практическую реализацию. Но, как говорится – «Сера теория, мой друг, но зеленеет жизни золотое древо». Тебе ли этого не знать? Он мягко коснулся его руки в надежде как-то воодушевить его, однако по лицу Данте сложно было определить, насколько успешно ему это удалось сделать. – Знаешь, что я тебе скажу, cuore mio, – вновь обратился к нему Йохан. – Наука любви есть одна из самых сложных материй, каким мы обучаемся в течение жизни – и, что скрывать, многим в ней суждено остаться дилетантами. Наука страсти в разы проще. Там, где для любви требуется выстроить целый ряд различных элементов, для страсти их всегда достаточно трёх: влечение, выносливость и внимательность. Знаешь, почему я обожаю наши совместные ночи? – Йохан улыбнулся, легонько погладив его по щеке. – Потому что ты – тот редкий случай, который сочетает в себе все эти умения единовременно. – Ты слишком хорошо обо мне думаешь, – со вздохом произнёс Данте, не слишком убеждённый его словами. – Я знаю это, потому что мне есть, с чем сравнить, – грустно сказал Йохан, невольно воскрешая в памяти неприятный опыт минувших лет. – Если бы ты только мог знать, сколь мало представителей нашего с тобою пола задумываются о таких вещах, как чужое удовольствие. Представляешь, как чувствует себя женщина, будучи в браке с тем, кто даже не думает о том, что ей тоже может чего-то хотеться? Данте ничего не ответил ему. Претерпевший в разы больше издевательств, чем Йохан, он понимал всё предельно хорошо – что нисколько не помогало ему примириться с тем, что так может быть. Для него, страшившегося самой мысли о том, что он причинит Йохану вред, подобное поведение выглядело неразрешимым парадоксом. – Однако, мой милый Данте, нам всё-таки есть, о чём поговорить. – Клянусь, это больше не повторится, – тут же выпалил он, вновь придя в состояние волнения. – Я не об этом, – мягко остановил его Йохан. – Я уже сказал, неудачи случаются. У нас есть проблема посерьёзнее, чем эта нелепица, о которой я забуду уже завтра. Данте в смятении посмотрел на него, приготовившись слушать. – Я заметил, что мы никогда не остаёмся раздетыми дольше, чем того требует чисто практический аспект. Могу я узнать, почему? Он подбирал слова с аккуратностью, стараясь лишний раз не смущать Данте тем, что он пока не мог легко назвать своим именем. Тем не менее, обычно он без труда вычленял смысл, спрятанный за красивой словесной оболочкой, – всё-таки его знания французского всегда были лучше, чем он сам о себе привык думать. Однако в этот раз он выглядел совершенно растерянным, хотя Йохан точно использовал не самую витиеватую формулировку из своего богатого лексического арсенала. – Я говорю туманно? – уточнил он, почувствовав, что молчание начало затягиваться. – Нет-нет, просто!.. – Данте вынырнул из задумчивости так же резко, как погрузился в неё. – Не понимаю, почему ты так решил. – Потому что ты сбегаешь от меня всякий раз, когда я хочу ненадолго продлить мгновения нашей близости. А если в комнате светло, то ты и вовсе пресекаешь все мои попытки снять с твоего тела то, чего на нём не должно быть. – Тебе это кажется. – Душа моя, не вынуждай меня помогать тебе совершить анамнезис. Ещё не строгость, но предупреждение – о том, что полемика здесь неуместна. Будь на его месте Ванитас или Беатриче, проигрыш которым Данте воспринимал как удар по своей чести, тогда Йохан не стал бы осуждать его за не всегда удачные попытки отстоять свою правоту. Однако сейчас речь шла о совсем других категориях, и играть в дешёвую риторику у Йохана не было никакого желания. – Потому что… Потому что вот так. Нет там ничего такого, что ты захотел бы у меня видеть. Всё то же самое, что и у других. Что и у тебя. – Только вот ты не стесняешься, когда меня видишь. – Это другое, – раздражённо отмахнулся Данте, отведя взгляд, и добавил: – И я не стесняюсь! Йохан грустно покачал головой. Если бы Данте только мог знать, насколько плохо он временами умел врать. Да он, верно, и знал об этом, иначе не поджимал бы губы так, как делали пойманные на шалости подростки. Йохан всегда находил невероятным то, насколько по-взрослому он выдерживал глобальные жизненные потрясения, всегда умея найти из них выход, и насколько по-детски он путался в загадках человеческих взаимоотношений, всегда неизменно теряясь в них. Даже сейчас, когда ему уже минул двадцать один год, это было так. И Йохан не верил, что когда-то с ним будет иначе. – Сними рубашку, – тихо попросил он. – Пожалуйста. Данте замер в растерянности. Йохан не торопил его, желая, чтобы он действовал без принуждения, хотя он точно не собирался вверять ему в вину, если он отступит. В свои двадцать Йохан отличался куда большей прытью и развязностью в том, что касалось плотских удовольствий, но, видит Бог, от Данте он не желал получить того же. Не справится – что ж, так тому и быть. Значит, так пока было нужно. Значит, ещё не пришло время. Данте колебался, не зная, как поступить. Его взгляд скользнул по белёсому краю ванной, устремившись куда-то и за него, и за пределы этой комнаты. Длинные светлые ресницы дрогнули, прежде чем его веки поднялись, и он всё-таки последовал просьбе, нерешительно расстегнув пуговицы. Ткань медленно сползла с его спины, оставшись небрежно скомканной в его руках. В горле мгновенно пересохло. Йохан никогда не видел его настолько близко и теперь жадно обводил взглядом всё, что позволяло ему обозреть его несовершенное дампирское зрение: его мощную и в то же время слегка округлую фигуру, руки, крепкие от постоянной физической работы, такие же крепкие мышцы груди, рёбра, мягкие бока, дорожку рыжеватых волос от пупка. Но удивительнее всего была густая россыпь веснушек на смуглой коже. Особенно много их было на плечах – широких и сильных, на которых, казалось, тот когда-то держал солнце, и, раскопризничавшись из-за его неумелого обращения, оно небрежно разбрызгалось по ним сияющими золотыми каплями. Йохан впился в них взглядом, неумолимо чувствуя, как его руки сами тянутся потрогать их. Хотелось прямо сейчас прикоснуться к ним пальцами, а лучше размашисто лизнуть их языком и ощутить на его кончике вкус жидкого солнца, почему-то представлявшийся Йохану похожим на только что сваренную карамель. От разыгравшегося воображения голову заполнила приятная юношеская дурость, и всё остальное вдруг стало таким неважным и таким наивно-далёким, что остаток ночи он готов был провести прямо так: лёжа в тёплой воде и упиваясь разглядыванием солнечных капель на плечах Данте. Это было тем, ради чего он прожил на свете двадцать восемь лет, и это ощущалось как самая настоящая фантастика. – Знаешь, что я чувствую прямо сейчас? – вполголоса спросил он, ложась щекой на руку. – Я так хочу тебя поцеловать. С усилием, не ускользнувшим от проницательного взгляда Йохана, Данте повернул к нему голову. – Это нечестно, – пробормотал он, плохо скрывая смущение. – Ты без очков. – Ох, правда? – Йохан поднял брови. – Тогда не будешь ли ты так добр передать мне их? На тумбочке рядом с раковиной. Данте подозрительно покосился на указанное место, будто тот требовал от него совершить какое-то сомнительное действие. Он наклонился за нужным предметом – и всё-таки не сумел скрыть некоторой нетвёрдости, с которой его рука потянулась к нему. – Боже мой! – воскликнул Йохан, едва очки вновь оказались на его носу. Рыжие пятна, до сих пор представлявшиеся ему размытыми и бесформенными, мгновенно обрели очертания, представ перед ним во всём своём цветовом разнообразии от более светлых, почти незаметных для невооружённого взгляда, до самых тёмных. – Как многое всё это время скрывалось от моих ослабших глаз… Сейчас я смотрю на тебя и понимаю… – он с трудом высвободил себя из пут сковавшего его созерцания, и наконец поднял взгляд, встретившись им с Данте. – Душа моя, я так невероятно хочу тебя поцеловать. Его плечи опали, расслабившись; было видно, как только что ему удалось сдержать напряжённый выдох. А Йохан всё смотрел на него как заворожённый, не представляя, как можно было столько лет смотреть на него и всё ещё открывать для себя что-то мистически-новое в его образе. Его глаза, и без того рыжие, будто накалившиеся угли, слегка позолотились от волнения, что сделало их похожими на два ярко горящих солнца. Такие, если бы и светили на бескрайнем небосводе, то делали бы это точно не во Франции, где солнцу надлежало жечь всё дотла, не щадя ни жадных до золота карьеристов, ни простых людей, на беду оказавшихся в этом адском горниле, сплавляющим воедино все существующие пороки, из которых после отливались ещё более извращённые формы. Нет, нет – его глаза горели как солнце Италии, призванное лечить и больные лёгкие, и растревоженную душу. – Можно? Лицо Данте выразило удивление, будто он сначала не поверил в то, что Йохан говорил с ним серьёзно. Но Йохан всё продолжал смотреть на него, не видя вокруг себя ничего, кроме отпечатков от солнечных слёз, однажды обжёгших его плечи. Тогда Данте сам наклонился к нему, и тот порывисто обнял его за шею, наконец-то чувствуя жар обнажённой кожи, не скрытой за бренным слоем одежды. Губы прижались к губам, целуя глубоко и тягуче, – так, чтобы все заданные формы бытия превратились в бессмысленное ничто, потому что постичь этот момент нельзя было ни рассудком, ни чувственностью. – Знаешь, если так пойдёт… Мы могли бы продолжить. Надеюсь, ты сочтёшь мою реакцию достаточно честной в том, что мне этого действительно хочется, – вполголоса произнёс Йохан, ненавязчиво взяв его за руку. Погружённый в состояние лёгкого полузабытья после подаренного ему поцелуя, Данте не сразу понял, что Йохан имеет в виду, пока его рука не оказалась под водой почти по локоть – так, чтобы пальцы коснулись–... – Per amor del cielo, Ханно! – воскликнул Данте, резко отстранившись от него. – Я уже достаточно покалечил тебя сегодня. – Я просто предложил, – подмигнул Йохан. Данте смирил его неодобрительным взглядом, но, не встретив в ответ и тени серьёзности, не смог долго пребывать в состоянии своего праведного гнева и, тяжело выдохнув своё минутное негодование, устало поцеловал Йохана в запястье. В ответ тот слегка растрепал его волосы. – Могу я попросить тебя о небольшой милости в мою сторону? – Данте мгновенно открыл глаза, приготовившись слушать. – Это не срочно – и ты имеешь право отказаться, если это будет для тебя слишком. Хорошо? Короткий кивок послужил ему вместо ответа. – Я хочу, чтобы, когда ты будешь к этому готов, ты лёг со мной без одежды. Его брови дёрнулись, успев запечатлеть на его лице непонимающее выражение – всего на мгновение, прежде чем он вновь овладел собой и на одном дыхании выпалил: – Лягу сегодня. – Сегодня? – удивился Йохан. – С-сегодня, – повторил Данте, состроив такой отрешённый вид, будто желал, чтобы все без исключения присутствующие засвидетельствовали, что дрожь в его голосе была не более чем досадной случайностью, никогда не имевшей ничего общего с реальным положением дел. – Храбришься, душа моя, – мягко пожурил его Йохан. – К чему? – Ничего я не храб… Не.. вот это, – выдохнул Данте, не в силах совладать с новым словом, так что Йохан не смог удержаться от улыбки. Он был неисправим. Что ж, в таком случае следовало напомнить ему, что быть мужчиной означало держать своё слово даже тогда, когда оно было дано в порыве юношеского отрицания. – Тогда, будь так великодушен, не сбегай от меня завтра утром, – наклонившись к нему, шепнул Йохан. – Только если ты не проспишь, – криво усмехнулся Данте. – Я всегда просыпаюсь, – невозмутимо ответил Йохан, коснувшись губами мочки его уха. – Просто не всегда нахожу в себе силы тебя отпустить. Ладонью, лежавшей на чужом предплечье, он почувствовал, как кожа Данте покрылась мурашками, однако ни отшучиваться, ни привычно ворчать тот не стал. Вместо этого он вдруг мягко повернул его голову в свою сторону и, не говоря ни слова, прижался к его губам коротким ребячливым поцелуем, в котором он едва коснулся его языка, оттянул губами нижнюю губу, несильно прикусив её, – и отстранился, посмотрев на него с весьма двойственным выражением в лице. Недолгое время они смотрели друг на друга, но продолжения не последовало: Данте встал, покачнувшись от долгого сидения, усмехнулся каким-то своим мыслям и вышел, оставив Йохана самостоятельно осмыслять этот неожиданный порыв. Не сразу прекратив смотреть в сторону двери, тот вздохнул и, не придумав ничего лучше, отправил очки туда, где они лежали. – Дитя Италии, – улыбнулся Йохан, чувствуя, как вкус солнца тает на его языке.