Fragmente | Фрагменты

Oh quali io vidi quei che son disfatti

per lor superbia!

О, какими видел я тех, кто был сражён

Своей гордыней!

--

Alighieri D. «La divina commedia», Par., XVI

Данте знал, что не мог похвастаться достаточной степенью проницательности, однако в этот раз он был точно уверен, что с Йоханом было что-то не так. Вчера ему показалось, что причиной его странного упадка сил стали тяжести рабочего дня, из-за чего он рано пошёл спать, сославшись на головную боль. Но даже проспав по меньшей мере десять часов он он не мог заставить себя оторваться от постели, будто не ложился вовсе. Собирался тоже дольше обычного, а когда его фигура появилась на пороге кухни, Данте на всякий случай протёр глаза, не понимая, обманывает ли его зрение, потому что выглядел Йохан так, словно ещё пару минут, и его тело начнёт пропускать сквозь себя солнечный свет. Подойдя к столу, он с несвойственной себе тяжестью опустился на стул и ещё какое-то время буравил взглядом содержимое тарелки. И хотя Данте был солидарен в том, что сегодня омлет удался ему хуже обычного, это всё ещё не давало Йохану повода ковырять его вилкой с таким пренебрежением. – С тобой всё хорошо? Йохан кивнул, не ответив ничего более. – Ты уверен? Кивок повторился в сопровождении слабой улыбки. Данте подумал, стоит ли продолжать тыкать его явно нежеланными расспросами, но всё-таки решил сказать: – Ты плохо выглядишь, ты знаешь? – Плохо накалил щипцы, – вздохнул он, намотав на палец прядь волос – в действительности более кудрявую, чем обычно. – Кажется, сегодня немного не мой день. – Я не об этом. И ты это знаешь, – мрачно заметил Данте. – Всё в порядке, правда. Очень много бумажной работы на этой неделе. Сегодня сдам на согласование кое-какие документы и вздохну свободнее. Он спешно приступил к еде, хотя Данте видел, что тот почти не жевал её. Не иначе как хотел, чтобы от него отстали, даже улыбку натянул, словно всё было как всегда. Данте его тон не понравился. Часы неумолимо подгоняли их к выходу: из-за промедления Йохана они уже начинали опаздывать, поэтому пришлось просто бросить посуду в мойку и спешно натянуть на себя одежду. Выходя, Данте вдруг ощутил вокруг себя странную тишину, как будто никто не собирался идти за ним вслед. Он резко обернулся и увидел, как Йохан судорожно хватался за стену, изо всех сил борясь с тем, чтобы упасть, но ноги подводили его, и если бы не скорость, с которой Данте прыгнул к нему навстречу, тот бы оказался лежащим на полу. – Прости, – тихо сказал он. – Извини меня. – Impazzito! [ит. Сумасшедший!] – в сердцах воскликнул Данте, подхватив его на руки, потому что держать его самому было проще, чем пытаться поставить на ноги, когда тому не хватало сил даже на то, чтобы использовать чужое плечо в качестве опоры. Случайно дотронувшись щекой до его лба, Данте вдруг обнаружил, что лицо у Йохана горело, хотя цвет его был таким же мертвенно-серым, как его волосы. Не тратя времени на расспросы, он бросился в комнату. Раздеть его оказалось задачей не из простых чисто психологически: его колотило от лихорадки так, что освобождение от каждого предмета одежды воспринималась им болезненно, будто Данте слой за слоем снимал с него кожу. Оставив его в одной рубашке, Данте позволил ему накрыться тонким одеялом, в которое тот вцепился как в своё последнее спасение. Сначала Данте подумал, что ему это почудилось, но, вслушавшись, он обнаружил, что из груди Йохана то и дело вырывался какой-то странный звук, похожий одновременно на вздох и на стон, и Данте очень это не нравилось. Ещё больше ему не нравилось то, что Йохан заметил его наблюдение и явно прилагал над собой усилие, чтобы не становиться громче. – Я позову врача, потом напишу Риче, – быстро заговорил он, приводя в чувства скорее себя, чем Йохана, никак не реагировавшего на его слова. – Только попробуй встать, и, я клянусь, я… Он застопорился на полуслове, надеясь быстро придумать что-нибудь угрожающее в отношении того, что он сделает с Йоханом, если тот продолжит геройствовать, убеждая его в своём сносном самочувствии. Однако мгновенного озарения не случилось, и он так и бросил свою мысль незаконченной, решив более не тратить времени, взывая к своей и без того слабой языковой изобретательности. К счастью или к сожалению, Йохан выглядел настолько плохо, что не посмел ему перечить. Вергилий вернулся спустя полчаса, принеся записку без привета и без прощания, с одним коротким обещанием скоро прибыть. С годами их привычка писать друг другу только по делу так и не изменилась: они продолжали ограничиваться лишь самым необходимым, зная, что ни одно их сообщение друг другу не свободно от перехвата. Побочным эффектом стала абсолютная непредсказуемость момента, после которого их обычный разговор начинал проходить похожим образом. Так что, когда Ванитас оказался на пороге квартиры, он не сказал ни слова приветствия, сразу спросив: – Как обстановка? – Тридцать девять и семь, – ответил Данте, в подтверждение протянув ему термометр. Ванитас хмыкнул, бросив быстрый взгляд на мутное стекло, и направился в комнату. Поставив на пол перед кроватью небольшую кожаную сумку, он снял перчатку с левой руки – больше по привычке, чем из страха обнаружить свою злополучную метку, которую все в этом помещении видели не один раз – и положил ладонь Йохану на лоб. Тот дёрнулся, вжавшись в подушку, будто надеялся убежать от его касаний. Дыхание, и без того частое и тяжёлое, стало даваться ему ещё труднее, хотя он больше не стонал и не издавал никаких посторонних звуков. Что-то подсказывало Данте, что это давалось ему не без усилия. Ванитас прищурился, поразмыслив секунду или две, после чего убрал руку и попросил Данте принести ведро, мокрое полотенце и стакан воды. – Эй, ты в состоянии понимать по-французски? – спросил он, когда нужные предметы оказались перед ним. Как и ожидалось, подтверждения или отрицания не последовало, однако закатил глаза Йохан так красноречиво, что дополнительных разъяснений от него не потребовалось. – Тогда делай как я говорю, – сказал Ванитас, медленно и чётко выговорив каждое слово. – Прижми язык к верхнему нёбу, плотно. Моргни, когда сделаешь. Йохан подчинился. – Теперь двигай его назад. До упора. Стоило ему сделать так, как сказал Ванитас, и его перегнуло через постель, начав рвать со страшной силой. В тот же миг Ванитас ловко подхватил его волосы, одновременно помогая ему и держать голову, и не запачкать их в содержимом собственного желудка. – Молодец, вот так, – Ванитас одобрительно похлопал его по плечу. – Дыши глубже. Йохан, дрожа всем телом, поднялся на локти и бессильно упал на подушку. Вид у него всё ещё был до боли несчастный, однако дыхание действительно нормализовалось, благодаря чему его состояние наконец-то перестало напоминать Данте агонию. – Теперь дай мне влить в тебя это, – методично продолжил Ванитас, достав из сумки какой-то порошок, и потянулся за водой, чтобы развести его. – Не всматривайся, обычная салициловая кислота… Знаешь, что это такое? Вижу, что знаешь, мне хвастались, что ты понимаешь в химии… Будет неприятно, но не мне тебе объяснять, – он размешал порошок и протянул содержимое Йохану. – Давай, до дна, и я от тебя отстану. Йохан поморщился, нетвёрдой рукой приняв стакан, и, вдохнув поглубже, героически осушил его до последней капли, ни разу не прервавшись. Данте с ужасом наблюдал за ходом этого подвига, по совершении которого Йохан дрожащей рукой вытер проступившие на глазах слёзы и чуть не выронил стакан прямо в ведро, когда возвращал его Ванитасу. Тот быстро принял его обратно и, наклонившись к Йохану, аккуратно обтёр влажным полотенцем его лицо. – Что это было? – спросил Данте, когда они отправились отмывать нечистоты в ванную. – Понятия не имею, но, судя по цвету, омлет. – Прекрати издеваться надо мной, ты же знаешь, что я не про это! – воскликнул Данте, от негодования позабыв, что ему следовало бы сказать Ванитасу хотя бы пару слов благодарности. – Плешивый, ну я-то откуда знаю? По симптомам это буквально всё, что угодно. Я врач, а не Господь Бог, мне нужно хоть немного больше сведений, чем цвет его блевоты! – Может, отравление? – наугад предположил Данте. – Нет, – отрезал Ванитас. – Конечно, бывает разное, но первый признак отравления – диарея и боль в желудке, а его бьёт температура, как наркомана во время ломки. – И как понять?.. – Для начала исповедаться мне, чем вы занимались последние… Скажем, трое суток. Данте задумался, не представляя, что такого они могли совершить за эти три дня, чтобы лихорадка выжгла из Йохана все жизненные силы, включая ту, что отвечала за его велеречие. – Ничего такого, – пожал плечами Данте. – Всё как всегда: утром на работу, потом встречались в обед, вечером домой, понятия не имею, откуда он мог что-то подхватить! – При контакте с инфицированными. – Сейчас отчётный период, он целый день то у себя, то в архиве, если с ним кто-то и контактировал, то я не верю, что это больше нескольких минут. Постоянно рядом с ним только я с Риче, да и то во вторник мы с Йоханом ушли на полдня в… Не важно. – Так, нет, с этого места как раз давай подробнее, – потребовал Ванитас. – От начала до конца: куда ходили, что делали, во сколько вернулись. – Да нечего там рассказывать, я вообще не хотел, чтобы Йохан со мной ходил: во-первых, потому что у него работы невпроворот, во-вторых, потому что это было опасно, но он как всегда – поставит перед фактом и делай, что хочешь, ведь «ты же можешь покалечиться»!.. – Ближе к теме, плешивый, ваши оральные дела меня не интересуют, – поторопил Ванитас, напряжённо сцепив руки. – В общем, надо было навести справки на одного типа, его подозревают в довольно крупном мошенничестве, но доказать это можно только если схватить его с поличным. – И, полагаю, тебя послали наблюдать? Данте не стал отвечать, но, благо, по лицу Ванитаса было видно, что он всё понял сам. – И сколько вы так проносились? – Часа… четыре? – наугад ответил Данте, потому что вообще-то он этого не помнил. – Возможно, чуть дольше. Не могу сказать точно, но домой возвращались как обычно. Задумчивый взгляд Ванитаса скользнул куда-то в сторону зеркала. – Есть стойкое ощущение, что это тепловой удар. По крайней мере, по симптомам один в один. Данте с удивлением посмотрел на него. – Подожди-подожди, этого не может быть, – попытался возразить он, вопреки тому, как быстро картинка начала складываться в его голове. – Там температура-то была едва ли двадцать пять… – Тридцать, плешивый, и ни градусом меньше. – Ладно, допустим, но мы же почти всё время были в тени, откуда он мог схватить тепловой удар?! – Открою тебе великую тайну, тепловой удар – это следствие жары, а не попадания солнечных лучей на кожу. Он перегрелся, и его тело реагирует. – Но я-то в порядке! – Напомни мне, откуда ты родом perché mi sento de l’avoir dimenticato! [потому что я, кажется, немного подзабыл!]! – воскликнул Ванитас, уперев руки в бока от негодования. Данте слегка стушевался, не зная, что ещё сказать, потому что Ванитас говорил убедительно. Жестоко убедительно. – И что теперь делать?.. – Ничего не делать – отпоить жаропонижающими да дать отоспаться. Пролихорадит, протошнится и уже завтра будет на ногах, ты даже не поверишь, что сегодня с ним что-то было. Вода перелилась за края ведра, и Данте поспешил вылить его, чтобы наполнить заново. Что ж, по крайней мере, Ванитас звучал обнадёживающе, а у Данте не было оснований ему не верить – несмотря на отсутствие соответствующего образования, тот знал много и отнюдь не только о вампирах, а ещё постоянно что-то читал. Но проблема оставалась, и заключалась она не в том, сколько времени Йохану потребуется на восстановление. Если сейчас никто не придёт, будет плохо. На самом деле будет просто катастрофа – для Йохана само собой, но в первую очередь для Беатриче, поскольку первый удар свалится на неё, а она не выдержит, если на неё начнут орать. А они начнут, в этом не было никаких сомнений, и тогда она расплачется, и ей целый день будет плохо. Нельзя было оставлять её один на один со зверями из его отдела – но тогда нужно будет поменяться, а из-за опоздания Данте ей, опять же, устроят скандал. Если только измудрить ей какую-то срочную работу в городе, но в голову как назло ничего не лезло… Данте сам не заметил, как задержал дыхание, напряжённо пытаясь придумать, что со всем этим делать. – Ты чего? – спросил Ванитас, прервав поток его размышлений. – Ничего, – отмахнулся Данте, не желая ещё сильнее посвящать того в проблемы, которые его не касались. – Давай ты только мозг мне полоскать не будешь, у тебя такая рожа перекошенная, что я всё равно тебе не поверю. Что случилось? – Йохан сегодня должен был отдавать на согласование договор о сотрудничестве с английской стороной, – Данте нервно потёр переносицу. – Если не явится – полбеды, я могу представить, где лежат его бумажки, но у Риче нет ключей, да и навряд ли она сейчас сможет приехать, поэтому я просто сказал ей что-нибудь придумать, чтобы отмазать моё опоздание. Никто не знает о том, что мы с ним… – он осёкся, не зная как красиво обойти тему отношений, которую, следуя какому-то негласному правилу, они с Ванитасом одинаково старались избегать. – И если я… В общем, я не могу его оставить, но если сегодня кто-нибудь не отдаст эти херовы бумажки, его сожрут вместе с тем, что было в этом ведре. – Ясно, – безразлично ответил Ванитас и, впрочем, Данте именно этого от него и ожидал. Непонятно только, зачем он решил спросить – на дела дампиров ему всегда было так же всё равно, как Данте на дела людей. – Иди, я посижу с ним. Данте подумал, что ослышался, – и, видимо, это отразилось на его лице, потому что Ванитас настойчиво повторил: – Иди, я сказал. Если я ошибся или ему просто станет хуже, ты всё равно не сможешь ему помочь. Так что марш на работу и не мозоль мне глаза до вечера. Данте всё ещё недоверчиво смотрел на него, но отказываться от своих слов он так и не стал, а вот тишина уже начинала затягиваться. Тогда Данте мудро решил избавить их обоих от лишних разговоров и начать собираться. – Я постараюсь быстро, – сказал он, подхватив ключи с комода. – Постарайся, – передразнил Ванитас, скривив физиономию, и захлопнул перед его лицом дверь. Данте замер на месте и медленно выпрямил руки, до треска натянув ткань и без того перештопанных карманов пиджака, чтобы только сдержать в себе горячее желание показать неприличный жест.

***

Как и ожидалось, орать начали. Сначала на Данте за то, что явился в бюро с опозданием, затем на него же за отсутствие Йохана и, наконец, снова на Данте – за то, что не мог выполнить за Йохана его работу, в то время как систему его хранения знал только он один, а чужие крики вперемешку с оскорблениями очень плохо способствовали ускорению поисков. Риче также попала под раздачу, но, к счастью, её уши и достоинство пострадали в процессе ощутимо меньше. Как итог, узнать о том, какая участь постигла Йохана, она смогла лишь в конце их взаимно отвратительного рабочего дня. Данте рассказывал не очень подробно – больше от усталости, чем от желания её как-то успокоить, потому как сам он мог рассчитывать только на Ванитаса и его профессионализм, не подтверждённой ни единой бумагой. Домой к Йохану они направились вдвоём. Заслышав их, Ванитас спешно вышел навстречу – почему-то сразу со своей рабочей сумкой, будто готовился к моменту их появления. – Здравствуй, – обратилась к нему Риче. – Ciao, – коротко ответил Ванитас, кивнув ей в знак приветствия. [ит. Привет] – Как он? – спросил Данте, прикрыв входную дверь. – Вырвало ещё раз, но в целом нормально, температура падает. Дал ему всё, что нужно, сейчас спит как убитый. – Ты ел что-нибудь? Ванитас отрицательно покачал головой. – Поужинаешь с нами? – предложил Данте. – Нет, – тут же отказался он, но, почувствовав, что это было слишком резко даже для него, добавил, смягчив тон: – В смысле… Не могу. – Если ты беспокоишься о мсьё Ное… – Да нет же, – Ванитас досадливо поджал губы, и Данте понял, что случайно вынудил его оправдываться за что-то, о чём он изначально не планировал говорить. – Мсьё Орлок вызвал нас, но я написал ему, что мы будем вечером. – И он съел это?! – поразился Данте, похолодев. – А что ему оставалось делать? Или что ты предлагаешь, чтобы я в реверансах стоял перед этим мерзотным старикашкой?! – фыркнул Ванитас, упустив неприятный факт, что именно по милости этого «мерзотного старикашки» они с Ноем пять лет не нуждались в том, чтобы платить за своё жильё в Париже. – Но не придём опять, он с нас шкуру спустит. Поэтому – не могу. – Хотя бы сколько я тебе должен? Ванитас странно посмотрел на него, будто сначала даже не понял, о чём он, а как только смысл вопроса дошёл до него, он открыл рот, вдохнув, чтобы что-то ответить, но вдруг остановился, махнул рукой и вышел за дверь, так ничего и не сказав. Данте в непонимании проводил его взглядом, пока его тёмная фигура не покинула пределы этажа. – Всегда удивлялась, как такая больная душа может быть такой доброй, – нарушила тишину Риче. Данте ничего не ответил, почувствовав, как странное смущение жарко обожгло ему щёки. Всё небольшое расстояние от коридора до спальни он не мог отделаться от ощущения, что весь этот разговор должен был пройти как-то не так. Спал Йохан действительно как убитый – так, что было непонятно, дышит ли он вообще. Данте на всякий случай положил ладонь ему на спину, чтобы убедиться в том, что в ней есть какое-то движение. Она слабо вздымалась и опадала, и хотя Йохан всегда дышал очень тихо, Данте стоял над ним до тех пор, пока не развеялась его бестолковая тревога. Какая ирония, невольно подумал он, – поменяйся они местами, Данте почти наверняка обругал бы того за неё. Рука невольно потянулась погладить Йохана по волосам, но Данте заглушил в себе неуместную сентиментальность, боясь растревожить его. Голова была как в тумане – лишённая мыслей, но очень тяжёлая, будто после разгульной ночи. По дороге на кухню Данте бросил пиджак на диван и поспешил встать к плите, потому что обычно работа руками развеивала его. – Хочешь поговорить об этом? – спросила Риче, стараясь говорить тише, чтобы не разбудить спавшего в соседней комнате Йохана. – Нет, – отрезал Данте, слегка помешав в воде макароны. – А я вижу, что хочешь, – упрямо повторила она. – Это у меня на спине написано? – На лбу, когда поворачиваешься. Данте вдохнул воздух в лёгкие, но, подумав, так и не удостоил её ответом – ни серьёзным, ни ироническим. Ели тоже в тишине, лишь иногда прерывая её какими-то бессодержательными вопросами. Закончив, Риче аккуратно уточнила, следует ли ей уйти. Данте среагировал не сразу, задумавшись за мытьём посуды, – благо, в характере Риче была золотая привычка переспрашивать, не делая поспешных выводов, и Данте поспешил остановить её, внезапно осознав, что пока не готов оказаться наедине с самим собой. Она спросила, стоит ли ей хотя бы помочь ему убрать со стола – но, как и с посудой, здесь Данте оказался непреклонен. Только потом до него дошло, что ей, вероятно, хотелось использовать это как повод всё-таки поговорить начистоту. Впрочем, будь оно так, он всё равно бы ей отказал. Разложив тарелки, Данте проследовал за Риче в комнату и, как и ожидал, нашёл её сидящей на диване. Она оторвалась от какой-то книги, взятой ей с полки – их у Йохана было много самых разных, и они всегда занимали её. Данте приблизился и, тяжело опустившись рядом с ней, устало запрокинул голову на спинку. – Иногда мне кажется, что я всё порчу, – наконец выдохнул он. – Потому что мне, видимо, на роду написано ввязываться в какое-то дерьмо и тянуть вас туда за собой. Я не хочу, чтобы это было так, но вот это опять происходит. – И ты думаешь, что это твоя вина? – В той или иной мере. Не знаю, – признался он. – Я сам не знаю, что мне думать. Я пытался его остановить, но он поставил меня перед фактом, что идёт со мной, чтобы я ничего не натворил. Но… Как будто бы я мог это предотвратить. – Навряд ли. Ты же знаешь Йохана, если он почувствовал опасность, то он себе голову расшибёт, но будет всё контролировать. В этом смысле вы, конечно, друг друга стоите, – вдруг она улыбнулась. – Одинаково вспыльчивые упёртые бараны с гипертрофированным чувством ответственности, из-за которого вас нужно пасти днями и ночами, чтоб не убились. – Не нужно нас никуда пасти, – буркнул Данте. – Нужно, – настоятельно повторила Риче. – Прямо-таки необходимо. Потому что вы оба мужчины, а у мужчин есть одно неприятное свойство – не уметь отступать, когда они ощущают слабость. Благодаря нему вы совершаете великие подвиги. И им же вы себя и разрушаете. Данте хотел было возмутиться, но не нашёлся в словах, неожиданно для себя же столкнувшись с тем, что возразить ему было нечего. Риче выдержала время, позволяя ему пронести свою мысль сквозь сознание, и придвинулась к нему ближе. Её лицо выражало такое спокойствие, что Данте неожиданно почувствовал себя младше, несмотря на то, что сравняться с ним возрастом она смогла бы не раньше своего двадцать второго дня рождения, который они отмечали в девятый день сентября. – С ним всё будет хорошо, – заверила она, мягко коснувшись его руки. – Ты только не грузись так сильно. Я знаю, тебе порой тяжело в это поверить, но ему действительно очень с тобой повезло. – Ты так считаешь? – спросил он, повернув на неё голову. – Я в этом уверена. И Йохан тоже. Ты так изменился с тех пор, как понял, что любишь его, – с нежностью сказала она. – Но смотри не зазнавайся! Данте привычно закатил глаза, не сумев удержаться от улыбки. – Я постелю тебе. – А ты? – Лягу на пол, – ответил он, усмехнувшись, хотя знал, что не шутил. – Если что-то случится, я буду рядом. Риче кивнула и, слегка привстав, поцеловала его в лоб.

***

Сон не шёл, сколько он ни пытался принять удобное положение. Глупо, вероятно, было предполагать существование такового на жёстком полу, однако он действительно полагал, что после всех ситуаций, в которые он попадал в своём сомнительном прошлом и продолжал попадать в не менее сомнительном настоящем, сон на полу покажется для него чем-то обыденным. Неприятно было признавать, но даже на нарах засыпалось быстрее. В особенности после того, как им огласили приговор: мысли о смерти истощали так сильно, что в какой-то момент он просто выключался на неопределённый срок, в глубине души надеясь не проснуться, чтобы не начать снова думать, потому что страх смерти изматывал сильнее самой смерти. Данте сел, с досадой облокотившись на стену. И вот опять эти глупые воспоминания. Йохан бы непременно отчитал его за них – и был бы прав, ведь всё это давно прошло. Данте, в сущности, сам не понимал, зачем продолжал ворошить дела минувших дней. Оттого ли, что из-за него могли пострадать его родители, которых он с тех пор так и не видел? Или оттого, что пострадал Йохан, которого он видел каждый день? Данте наклонил голову, всмотревшись в его спокойное лицо. В свете едва зазревших предрассветных сумерек было видно, как подрагивают во сне его пушистые светлые ресницы. Нет, наверное, он не стал бы его отчитывать. Ему просто было бы горько. Данте медленно лёг обратно, закрыв глаза – и резко распахнул их, почувствовав себя так, будто на него что-то падает. Он подскочил от неожиданности, мигом приняв сидячее положение, и рефлекторно повернул голову в сторону часов, чья стрелка слегка сдвинулась с отметки в пять утра. Сбоку от него послышался звук какого-то копошения, и, развернувшись к нему, Данте обнаружил Йохана, который, по всей видимости, споткнулся об него, когда возвращался в постель, и тяжело упал прямо носом в матрас. – Ты что тут делаешь?! – выпалил Данте, от неожиданности забыв о необходимости контролировать тон голоса. – Как бы тебе так сказать, душа моя… – задумчиво проговорил он, сумев, наконец, развернуться к нему. – Вероятно, живу? Последние лет шесть так точно, – он улыбнулся, весело подперев щёку ладонью. – Да я не про это! – досадливо воскликнул Данте, мгновенно осознав, какую глупость сморозил. – Зачем ты встал?! – В общефилософском контексте, полагаю… – Ханно, Пресвятая же Дева, говори нормально или ты сейчас положишь меня! – Ладно-ладно, милый, только не кипятись, уж больно ты грозен! – рассмеялся Йохан, даже не пытаясь скрыть душившего его веселья, ничуть не разделяемого со стороны Данте. – Мне просто хотелось бы избавить тебя от физиологических подробностей, если позволишь. Данте угрюмо сдвинул брови. – Почему не разбудил меня? – К чему? – К тому, что вчера ты стоять не мог! – Вчера не мог, сегодня, как видишь, встал, – невозмутимо ответил Йохан, словно это не его, горящего и ослабевшего, вчера выносили из коридора на руках. – Душа моя, помилуй, тепловой удар – не бог весть что такое, чтобы сдувать с меня пылинки. Я благодарен тебе за заботу, однако я правда не столь безнадёжен, как ты обо мне думаешь. – Ох, правда? – ощетинился Данте, поперхнувшись от негодования. – Тогда, выходит, безнадёжен я? – Извини меня? – Скажи мне честно, Йохан Вольфганг, ты правда считаешь, что я не в состоянии выследить какого-то фальшивомонетчика? Или собрать на него компромат? Или что в тот день так потрясло тебя, что ты решил, будто это требует твоего присутствия?! – Быть может, факт того, что на эти деньги он средь бела дня обменивал астермитовое оружие? – в тон ему отозвался Йохан, обнажив острые зубы. – И, попрошу заметить, это я был тем, кто узнал об этом и кто донёс тебе сей нюанс прямым текстом, в то время как ты не счёл сколько-нибудь важным на него отреагировать. – Я же сказал, что всё понял, этого мало? – Да? Я что-то не заметил, чтобы ты отнёсся к моим словам с необходимой серьёзностью. – Что я, по-твоему, должен был ходить вокруг тебя и каждую секунду повторять, что я услышал, внял, воспринял с первого раза, а потом раз в пять минут слать к тебе Вергилия с запиской? – Было бы недурно, я, в конце концов, люблю тебя. – Любишь, но почему-то считаешь, что я не умею делать свою работу, тебе напомнить, что я в шестнадцать лет накопал на Ватикан? – Позволь и мне напомнить, что тебя чуть было не казнили за это! – вскинулся Йохан, сверкнув позолотевшими глазами. – Я говорил тебе, что меня сдали, – рыкнул Данте, задыхаясь от злости и обиды, потому что игнорирование этого факта было самым несправедливым, что он слышал от Йохана за сегодняшнее утро. – Meine Güte, für welche Sünde habe ich’s verdient… [нем. Господи боже, за какие же грехи мне это] – вполголоса проговорил тот, раздражённо разгладив складку на лбу. – Скажи, каким языком мне объяснить тебе, что мне беспокойно от того, что ты постоянно калечишься?! Ты думаешь, это так просто прожить и забыть? – А мне, конечно, так просто прожить и забыть, как я вчера нёс тебя на руках и почти сорок минут слушал твои болезненные стоны! – не выдержал Данте, прекратив контролировать как громкость своего голоса, так и то, что он им произносил. – Нам просто повезло, что знахарь подорвался ради тебя, а если бы нет? Если бы он не пришёл? Кто согласился бы прийти к дампиру? Кто поверил бы мне, что я просто твой друг и оказался с тобой здесь просто по случайности? Кто спас бы тебя, когда у тебя была температура почти сорок?! И стоило всё это твоего бестолкового невроза?! Ханно, я мог бы быть покалеченным, но ты был словно умирающий, и я так за тебя испугался! Ты что, не видишь, что ведёшь себя со мною точно так же?! От количества брошенных в запале слов слегка закружилась голова. Данте расстегнул верхние пуговицы на ночной рубашке, поняв, что ему тяжело дышать. Наверное – и даже скорее всего – он потом пожалеет обо всём, что сказал, и они с Йоханом как-нибудь это замнут. Но сейчас ему нужно было сказать именно это и именно в подобном тоне, иначе, он чувствовал, он бы тронулся умом. И, судя по виду Йохана, взвинченного и растрёпанного, как загнанный охотой борзой пёс, он был критически близок к тому же самому. Данте видел, как опасно вздёрнулась его верхняя губа, обнажая в нём ту степень раздражения, в которой тот собирался закатить ему скандал, полный огромного количества высокопарных незнакомых слов, придававших его речи ещё более угрожающий оттенок, будто осуждаемый им порок выносился не меньше чем на Божий суд. Он вздёрнул нос, набрав побольше воздуха в лёгкие для произнесения своей пламенной речи, и Данте сжал в кулаке одеяло, приготовившись в любую секунду начать защищаться. Что-то, однако, заставляло его медлить. Данте подумал, что тот всё ещё колебался – что было странно, поскольку он уже вышел из того состояния, в котором ещё можно было сдержаться и не наорать. Но мгновения шли, а крика так и не следовало. Наконец, его лицо изобразило какое-то жуткое выражение, свойственное существам, находящимся в крайней стадии отчаяния, и вдруг он сник, так и не сказав того, что хотел. Дыхание медленно начало удлиняться, а вместе с ним его глаза, пылавшие ярким золотым пламенем, постепенно остывали, пока не стали их совсем привычного серебряного цвета. – Да, ты совершенно прав, – тяжело вздохнул он, моментально сделавшись таким разбитым и несчастным, что у Данте пропало всё желание ему что-то доказывать. – Я действительно переборщил в тот раз, отнесясь к твоим словам пренебрежительно. И, наверное, так было не единожды, за что ты справедливо на меня в обиде. Мне очень жаль, что моё недомогание заставило тебя поволноваться, и я обещаю впредь больше прислушиваться к твоим просьбам относительно самостоятельного завершения доверенного тебе поручения. Прости меня, душа моя, я правда этого не хотел. Данте опешил, не зная, как реагировать. Обычно обстоятельства никогда не складывались в его пользу, так что, каким бы ни был характер их ссоры, последнее слово в ней всегда принадлежало Йохану. Поэтому он ждал чего угодно – может быть, даже того, что они подерутся, и он силой заставит его остаться сегодня в постели. Однако такого развития событий не предусматривал ни один его воображаемый сценарий, а Йохан в очередной раз просто кинул его лицом в обстоятельства, в которых он понятия не имел, что делать. – Так, подожди одну секунду! – воскликнул он, совсем растерявшись. – Мы так не договаривались! – Молодые люди, ради всего святого, вы, наконец, прекратите шуметь?! – возмущённо перебила его Риче, непонятно когда оказавшаяся в дверном проёме. Увидев её, Йохан тут же переменился в лице, ничуть не смутившись того, что Данте пока не успел поставить его в известность относительно её визита. – Здравствуй, Риче! – Доброе утро, Йохан! – расплылась в улыбке она, как всегда слабая перед его расположением к ней. – Как ты себя чувствуешь? – Много лучше, моя дорогая, спасибо, что пришла навестить. – Он заливает, не верь ему, – нахмурился Данте, потому что это было правдой. – Отнюдь, душа моя, – возразил Йохан, с важным видом подняв к небу палец. – Сопоставляя моё актуальное состояние, в котором я беседую с вами как ни в чём не бывало, с моим вчерашним состоянием, когда я не мог произнести не слова от мучившей меня температуры и ломоты во всём теле, сегодня я могу назвать себя почти полностью восстановившимся. – Да уж, по части разговоров в пять утра ты действительно преуспел, – закатил глаза Данте, который, по ощущениям, за всю жизнь не сказал столько слов по-французски, сколько сегодня. – Какой ты жестокий! – воскликнула Риче, скрестив руки на груди. – А что я-то?! – Да то, что Йохан вчера чуть Богу душу не отдал, а ты всё ёрничаешь! – Да почему я в этом доме вечно крайний?! Йохан рассмеялся и подполз ближе к краю кровати, ласково взъерошив Данте волосы. Запрещённый приём, мгновенно сбивающий с него спесь. Данте терпеть не мог, когда он так делал, в особенности когда после этого он в приливе нежности начинал гладить его по голове и прижиматься к нему со спины, обвивая руки вокруг его шеи. И всё-таки Данте не мог не признать: впервые за это утро он ощутил что-то напоминающее спокойствие. Поддавшись ему, он, почти не осознавая собственных действий, несколько раз поцеловал Йохану руки. – Вы такие хорошие! – с чувством воскликнула Риче, утирая несуществующие слёзы. – Нет, это ты хорошая, – вернул милость Йохан, не прекращая прижиматься щекой к его макушке. – Мы все невероятно хорошие, как насчёт мы доспим наши законные два часа до будильника? – вяло спросил Данте, в очередной раз капитулируя под натиском чужой любви и её тактильных проявлений. – Отличная идея! – поддержал Йохан. – Вы ложитесь, а я пока что… – Нет, – оборвал его Данте и, подняв многозначительный взгляд на Риче, сделал ей пригласительный жест. – Иди сюда. Она сразу же поняла, о чём речь, и, улыбнувшись, приблизилась, опустившись на кровать рядом с Йоханом. Лежать вот так вповалку им доводилось нечасто, однако и дальше бороться с гиперактивностью Йохана в одиночку Данте уже не имел никаких сил. Тяжело поднявшись с пола, он хотел было последовать примеру Риче: кости болели нещадно, так что собственно выдвинутая инициатива доспать в кровати казалась лучшим из всех принятых за этот недолгий день решений. Однако Риче отчего-то не спешила продвинуться дальше и расположиться с другого боку от Йохана, и Данте в непонимании сдвинул брови. – Сначала скажи Йохану, что тоже любишь его. Данте недоумённо посмотрел сначала на Йохана, затем на неё. – Ты подслушивала, – не без раздражения констатировал он. – Да вы так орали, что вас и мёртвые услышали бы, – с усмешкой возразила она. – А ты и рада уши развесить, – цокнул языком Данте. – Данте, – с нажимом произнесла Риче, насильно возвращая его к теме. – Йохан перед тобой извинился. Захотелось тут же высказать ей за её выдумки, пускай Данте сам не вполне понимал, что именно его смущало. Возможно, то же самое, что заставило его поругаться с ней в конце весны, когда она нашла его стихи и расстроилась, что тот слишком редко говорит Йохану о любви. Тогда они больше не возвращались к этому разговору, но сейчас всем своим видом давала понять, что тема закрыта не была и двигаться дальше она не станет принципиально. Данте потратил несколько секунд на желание возмутиться, но что-то неумолимо останавливало его от этого. Может быть, справедливость её замечания. А, может быть, неожиданный шанс, который можно было в нём усмотреть. – Мне жаль, что я на тебя накричал, – выдохнул он и взял Йохана за руку, потому что говорить такие вещи запросто и на одном дыхании было выше всех его пределов. – Ты знаешь, что я… Я просто… Probabilmente te ne dico troppo raramente e quindi non mi crederai, ma è solo incontratoti che ho compreso che uno come me potesse avere un futuro. E avevo molta paura all'idea che qualcosa minacciasse il tuo. Non volevo mai farti pensare che non ti amassi. Perché non è mai stato vero. [ит. Наверное, я слишком редко говорю тебе об этом, так что ты мне не поверишь, но только встретив тебя я осознал, что такой, как я, может иметь будущее. И мне было очень страшно думать, что что-то угрожает твоему. И я никогда не хотел заставлять тебя думать о том, что не люблю. Потому что это никогда не было правдой.] Йохан улыбнулся, и всё лицо его просветлело, сделавшись таким красивым, что все обиды вмиг стёрлись, будто высвеченные солнцем. – Теперь поцелуй его, – скомандовала Риче и, поймав на себе возмущённый взгляд Данте, добавила. – Давай-давай, и нечего так смотреть. – Не дави на меня, женщина! – воскликнул он, покраснев. Конечно, вся ванитасова компания знала о них с Йоханом, и уж тем более о характере их чувств знала Риче, но они никогда не обременяли других столь откровенной демонстрацией своих отношений. Лишь однажды мсьё Ной случайно застал их целующимися, за что принёс ещё тысячу извинений, чем вскоре взбесил даже Данте, хотя того редко когда задевали какие-то глупости, являвшиеся не более чем следствием его чрезмерной воспитанности. Данте аккуратно повернулся в сторону Йохана, на что тот лишь весело покачал головой, давая понять, что не расстроится, если он откажется действовать по указке Риче. Где-то в глубине сознания он и сам понимал, что, наверное, для двадцати двух лет его действия выглядели глупыми, но, наклоняясь к Йохану, он об этом почти не думал. А когда его губы прижались к его тёплым губам, он вообще перестал о чём-либо думать. Только, может быть, о том, как приятно ощущались касания Йохана, когда тот гладил его по щеке. Отстранившись, он запоздало вспомнил, что забыл попросить Риче отвернуться. Что-то подсказывало ему, что она не стала бы отказывать ему, но сейчас всё это уже было таким неважным и, кажется, даже не таким вопиющим, как ему сначала показалось. Он не сразу нашёл взглядом Риче, уже перебравшуюся на свою сторону с другого боку от Йохана, чтобы можно было обнять его с обеих сторон, устроив голову у него на плече. Почти сразу же провалившись в сон, Данте запомнил лишь то, как он поцеловал их обоих в рыжие макушки – и ещё что-то сказал по-немецки.