Idée fixe.

***

      Всхлипы. Слёзы. Одна за другой солёные капельки, льющиеся из уставших и покрасневших от столь обильного плача глаз, стекали вниз, прямо на блеклую, утратившую всю свою краску жизни, словно никогда её и не было ранее, голову Аластора, разбиваясь и смачивая комки загустевшей крови. Чёрные рога давно засохли и осыпались в труху, как пожухлый осенний лист, оставив в напоминание о себе лишь пеньки оснований. И пусть твоих раздорных алых глаз давно нет, ведь они выпали ещё в первые сутки, оборвавшись от вен и нервов под чистую, а вместо них зияют две огромные чёрные дыры, в которых копошатся белые личинки опарышей. Люцифер давно забросил борьбу с мерзкими паразитами, которые казалось поедали и его изнутри, всякий раз когда блондин смотрел на объект своего обожания. Всей жалостный вид разрывал душу и выворачивал её наизнанку, хотя этим должен был заняться запах, исходящий от трупа. Ещё будучи живым Олень не следил за гигиеной своей ротовой полости совершенно, чёрт знает, что творилось там ранее. А сейчас Владыка полностью исследовал его всего и точно знал, что чёрные издавна дёсны были все в дырах от червей, которые так жадно и сладкое поедали плоть, высасывая последнюю влагу. Под его язычком поселилось целое гнездовье опарышей, которые облюбовали это место и оставляли миллионы своих маленьких яичек, из которых после вылуплялись новые существа, готовые принять в пищу его любовь. Люцифер ревновал его, но ничего предпринять он не способен. Он лишь безмолвно смотрит на то тело, которое он сам же убил, а после ещё тысячу раз пожалел об этом. Каждый день с челюстей выпадали жёлтые, отдающие чёрный оттенок, зубки, почти все были переломленные и треснувшиеся, однако и среди них были свои звёздочки, прямо как ты, Аластор. То были совершенно нетронутые и почти не сгнившие клычки, которые Морнингстар бережно хватал в свои белоснежные ладони, а затем клал осторожно под свою подушку, каждый раз засыпая, он держал их в правой ладони крепко стиснув тонкие костлявые пальчики. И вот, обливаясь багряным цветом тлеющего заката, Люц приподнимает головёшку, которая полностью заменила ему одиночество и наделила его бренное существование хоть каким-то смыслом, и начинает нежно целовать в исцарапанные и изъеденные щёки. Поцелуи с каждым разом становились всё длиннее, плавно переходя к простому облизыванию языком. Язык жжёг зеленоватую с чёрными пятнами кожу, словно всё ещё пытаясь вернуть усопшего в чувства. Язык плавно скользнул вдоль впалой щеки, оставляя за собой влажный след, и скользнул в отверстие левой глазницы. Схватив головёнку за основание ушей, начиная накручивать жёсткую, как солома шерсть на пальцы, которые постоянно путались об сгустки липкой крови, Владыка Ада углубляется змеиным язычком внутрь, едва доставая до гнилого мозга, который давно распался на множество лоскутов, создавая ощущение каши в голове вместо чего-то целого, что имело отличную дикцию и имело свою душу. Личинки цеплялись за влажный и горячий язык, начиная покусывать со всей своей маленькой силы, создавая необычное ощущение на мышце; будто бы лёгкое покалывание во время приёма чересчур горячей пищи. Твой мозг всё такой же сладкий и изящный, как и ты сам, Аластор. Спустя пару минут и изведав всю пустоту внутри, блондин вытаскивает язык с кусками прогнившей плоти и жухлого мозга, в котором всё ещё ползали и жадно кушали маленькие опарыши. Этот родной ком с лёгкостью пролез в горло. Надеюсь, эти черви будут разъедать меня также, как и тебя, Оленёнок. Хоть в чем-то ещё мы будем так схожи, не так ли? Но кого Люцифер пытается обмануть? Он сам убил своё счастье, безжалостно истерзал, как сокол убивает кролика. И эта мучительная и ноющая боль с каждым днём всё нарастает, как опухоль, увеличиваясь в размерах в геометрической прогрессии. Ощущение болезни, словно астма, дыхание становится невозможным, при вспоминании того ужаса и при виде такого обезображенного черепа. Боль отнюдь никогда не утихнет. С хрипотой в голосе он издает сдавленный крик, откидывая черепную коробку в стену, сделанную из белого камня, размазав ошмётками трупа и окрасив в чёрные цвета камни. Все кости при соприкосновении с твёрдым объектом моментально разлетелись в щепки, не оставляя хоть намёк, что это была чья-то голова. Может полегчает? Нет. Не полегчает. Видя, что он вновь испортил, но уже безвозвратно всё то, что осталось от Аластора, Морнингстар стремительно вскакивает с постели, прыгая на чёрную гнилую лужу лицом. Руки пытаются собрать воедино остатки, но они утекают как время, которое тоже не вернуть. Прокусив свою нижнюю губу в мясо, он начинает медленно слизывать с пола густую гнилую кашу то ли из останков, то ли из червей. Пусть хоть это останется. Ты будешь во мне. Пускай моё тело станет для тебя новым домом. Перекатившись на левый бок, Люци хватается острыми когтями за свои запястья, прорезая вновь и вновь, впиваясь глубже и глубже, словно пытаясь причинить себе такую же боль, которую причинил он Аластору. Но, пожалуй, моральная боль была всяко сильнее любой физической. Будто ещё одно мгновение - и сердце остановится. Внутри организма фантомные боли, будто что-то съедало его изнутри. Такое ощущение было у него давно, сначало лёгкой колкой болью в грудине, а потом, словно яд, распространялась всё глубже, задевая каждый нерв и плотно окутывая его болью и сожалением. Хотелось бы верить, что это его съедают опарыши, а не мука воспоминаний об Аласторе.