Буря над Москвой

      — Какие отношения связывали вас с обвиняемым? Вы внушали ему антисоветские мысли? — спросил плешивый, рыжий капитан с мутными голубоватыми глазами. — По бумагам вы прибыли в Советский Союз три месяца назад в качестве нового советника немецкого посольства в Москве, товарищ… — он кинул взгляд на лежащие перед ним документы, — Воланд.       Профессор со скучающим видом обозревал низкие своды темного кабинета, куда его почти галантно попросили прибыть местные спецслужбы.       — Самые обычные человеческие, — улыбнулся он, наконец. — По начальному образованию я специалист в области теологии и параллельно с основной службой изучаю феномен вашего атеистического государства. Первого в истории, позволю сказать вам. Но подозревать меня в шпионаже в пользу Германии и вербовке ваших граждан, — улыбка мигом пропала с его лица, а губы сжались в тонкую упрямую линию, — невежливо. У меня дипломатическая неприкосновенность, я являюсь доверенным лицом рейхсканцлера Веймарской республики герра Брюнинга, и вы не имеете права задерживать меня здесь.       Он сделал акцент на последнем слове. В его полной власти было встать и уйти прочь из этого отвратительного места. Но причина, по которой они вызвали герра Воланда сюда, не могла оставить в стороне. На кону стояла жизнь человека, который стал небезразличен для второго советника посольства, и он всеми фибрами души ощущал нужду спасти невиновного. Ведь он сам, того не замечая, послужил причиной создания того самого романа.       Капитан же недовольно засопел и снова нырнул обратно в бумаги. Он явно искал хотя бы крохотную зацепку, чтобы осадить гордого иностранца. Но, к стыду своему, который вспыхивал на бледных, покрытых веснушками щеках, не находил. Исподлобья поглядел он на холодное, будто высеченное из мрамора лицо.       — Никто вас здесь не задерживает. Только вы, товарищ, в центре дела об антисоветской пропаганде. Человек, с которым вы общались так плотно, — капитан выделил это голосом и нехорошо ощерился, — писал религиозный роман с аллюзиями на современных советских граждан и деятелей, что является самим по себе опасным и противоречащим нашим доктринам. Так еще и насмехался над советским правительством. Это карается по меньшей мере заключением, а если вскроются дополнительные факты, то и расстрелом. Вам, как специалисту по религии, это тоже было интересно?       Тут уже Воланд засмеялся, громко, откинув голову назад и оскалив белые зубы. Капитан шумно вздохнул, испепеляя взглядом несносного иностранца. В чертах читалось раздражение и еле сдерживаемая ярость. Тем временем профессор умолк и опустил подбородок, упершись им в лежащие на набалдашнике трости ладони. Многие знакомцы говорили, что у него был очень неприятный, почти гипнотический взгляд. Вязкий и острый.       — Я протестант и гражданин Германии, господин следователь, — произнес Воланд. — К тому же образованный человек, интересующийся темой религии и литературы. Я не воспринимал роман господина, как вы выразились, обвиняемого опасным и разрушающим ваш строй. Я просто читал и был заинтересован полетом фантазии. Он никогда не говорил и слова дурного о вашем правительстве. Лишь хорошее. Не зря он пригласил меня на спектакль «Вперед, в будущее», весьма приятную пьесу о грядущем советского государства. И я не подстрекал его и не требовал очернять вашу власть. Он бы мне не позволил.       — Он писал с вас дьявола, который громит Москву и унижает ее жителей. Вы не понимали этого?       — Первый раз мною вдохновлялись для создания персонажа, который ведет себя поистине непредсказуемо. Но я уже говорил, господин следователь, — Воланд приподнял бровь, — я просто читал и восхищался.       — Мало же вам, интеллигенту, надо для восторгов. Восхищались антисоветской пропагандой? — процедил капитан.       — Восхищался слогом, сюжетом, интригами. Разве вы никогда не читали хорошей книги, которая сумела бы вас увлечь?       — А то, что за сутки до ареста на имя этого человека был куплен билет до Стамбула? Как вы это объясните?       Профессор вновь принял усталый вид. Признаться, этот бесполезный разговор начал его утомлять.       — И?       — Куплен женщиной, — как бы невзначай добавил капитан. — Подставное лицо? Любовница? Член контрреволюционной ячейки?       Взгляд Воланда наполнился едва ли не жалостью к своему допросчику.       — Вы так страстно спрашиваете меня обо всем этом, будто я знаю о его женщинах, — сказал он, возводя темные глаза к низкому потолку, на котором облупилась штукатурка. — Мне было известно об одной даме, с которой он проводил время иногда, но она была замужем за каким-то крупным московским чиновником. Ни имя, ни фамилия мне неизвестны. Он не говорил ни об одной организации, наоборот осуждая их. Мы же просто общались на протяжении двух последних месяцев, встречаясь в его доме в Мансуровском переулке или проводя… время в театрах, ресторанах и прочих увеселительных заведениях вашего города.       Ему было тяжело говорить на русском такие длинные сложные фразы, да еще и столь долгое время, но поиски переводчика точно бы затянули этот проклятый допрос.       — Последнее место, где мы были с ним вместе, это квартира господина Лиходеева и вечер, который провел…случился там.       — Что он там сказал? — спросил капитан с нажимом. — Коммунизм в квартире?       — Я не помню, — поморщился профессор. — Я тогда достаточно выпил.       — А после? Вы поехали к нему?       Какая-то потаенная гадость промелькнула в вопросе. Но ни этот ублюдочный капитан, никто из спецслужб, не могли знать, что происходило вечерами в подвале Мансуровского переулка.       — Я поехал к себе, — Воланд поглядел на него совершенно искренне. — Это может доказать консьерж, у которого я попросил графин с водой той ночью.       — А обвиняемый?       — У него я воды не просил, — и улыбнулся, понимая, что шутка вряд ли придется к месту.       И не ошибся. Капитан скрипнул зубами.       — Шутить изволите, товарищ советник?       — Просто напомнил, что мы с ним разминулись на Арбате. Он пошел к себе, как и я.       — Эко вам повезло, — ухмыльнулся следователь. — Если бы пошли с ним, то мы бы разговаривали с вами при других обстоятельствах.       «Так, значит, той ночью после моего ухода его и схватили…».       — Мои слова окажут ему содействие и помогут снять обвинение? — спросил Воланд, предчувствуя, что в этом кабинете он точно был бессилен.       Капитан поджал губы.       — Вы не сказали, товарищ, ничего существенного или способного защитить арестованного. В деле я не могу опираться на показания немецкого подданного. Все слова — лишь ваши досужие рассуждения или симпатии, — снова ухмылка исказила веснушчатое лицо. — А последнее карается в нашем государстве очень жестоко, ведь тому нашлись реальные доказательства…       Каменная маска спокойствия треснула, и высокий лоб расчертила напряженная морщина.       — В чем вы обвинять меня? — Воланд резко подался вперед, опершись на трость. — Какие доказательства?       — Русский забывать стали, да? — капитан был явно доволен, что сумел согнать спесь с иностранца. — На вечере у товарища Лиходеева, директора театра, вы с вашим другом, будучи выпившими, вели себя достаточно раскованно, по свидетельствам присутствующих, — заговорил он самодовольно. — Не знаю, какие внезапные разнузданные порядки приняты у вас в Германии, но у нас все достаточно просто и однозначно, когда двое мужчин позволяют себе публично проявлять противоестественную и омерзительную связь. Это преступление.       — Такого не было.       — Почему же один из гостей при нашем с ним разговоре поведал мне любопытнейшие детали того вечера и вашего с приятелем визита туда. Он собственноручно написал и подставил свою роспись под показаниями. А после, — развел он руками, — я лично заинтересовался вашей фигурой и неприкосновенностью.       — Ложь и превратное понимание мужской дружбы, — к профессору вернулось самообладание. — Объятие никогда не было чем-то противоестественным.       — Вы, как сами заметили, были хорошенько пьяны, поэтому, наверное, не помните всех подробностей своего противоестественного поведения. И товарищ обвиняемый вам в этом потакал.       — Я хотел бы ознакомиться с этим доносом, если позволите…       — Не позволю, — оборвал его капитан. — Дела следствия. А вы проходите как свидетель. Но если вы не будете сотрудничать, то я могу и развернуть обвинение в вашу сторону, товарищ второй советник посольства.        Злость вновь всколыхнулась внутри, отчего он легко поднялся на ноги, возвысившись над столом и этим жалким человеком.       — Вы не в праве обвинять меня. Согласно международным законам, я не могу быть привлечён к ответственности в государстве пребывания ни в уголовном, ни в административном, ни в гражданском порядке. Я даже не обязан давать показания вам в качестве свидетеля!       Темные глаза, несмотря на застывшие черты, метали молнии.       — Но вы все-таки потратили свое драгоценное дипломатическое время, — со всей елейностью ответил капитан, протягивая документы. — Значит, этот человек вам не безразличен. Только у вас нет власти, чтобы повлиять на исход. Не смею вас больше задерживать, товарищ.       Кончиками пальцев профессор подцепил бумаги и убрал их во внутренний карман пиджака.       — Вы за это ответите, — сказал Воланд спокойно. — За все, что устроили здесь.       — Охотно верю, — следователь выдержал цепкий уничтожающий взгляд. — Только ему это уже не поможет.       Господин Воланд помнил дождливый апрельский вечер, когда небо обрушило на Москву едва ли не казнь египетскую. Исчезли в пелене циклопические здания, монументальные арки, статуи, и огни прожекторов, бьющих в небо, угасли в хмари грозы. Редкие, истерзанные ливнем прохожие спасались бегством по скользким улицам и широким проспектам. Мерно стучала трость о каменные плиты, гулким эхом разлетаясь в высоких сводах колоннады, где он ожидал окончания дождя, заставшего его так некстати в самом сердце города, который не внушал приязни. Москва разительно изменилась с тех пор, когда он здесь в последний раз еще до русской революции и Великой войны. Мир тогда был будто юнее, наивнее, еще не зная ни про разрушения, что обрушатся на Европу несколькими годами позже, ни про умерщвляющий газ, ни про унижение, которое окутает Германию после поражения. Тогда столица Империи блестела золотом куполов, всюду господствовала малоэтажная застройка, и сам герр Воланд был всего лишь восторженным от путешествия юношей, окончившим факультет теологии и философии в родном Берлине. Москва казалась ему диковинкой, этаким городом из музыкальной шкатулки со своими башенками, церквями и нарядной публикой центральных районов. Путешествие продлилось всего несколько недель, и он уезжал, увозя с собой воспоминания и несколько ценных томов церковных летописей. И теперь он снова был здесь, двадцать лет спустя, а столица была уже совсем иной. Она высилась и давила исполинскими громадами, росла и ширилась, рождаясь из строительных лесов и котлованов. Она больше не была застывшей лубочной картинкой, а двигалась, тянясь к звездам остроконечными башнями. Но в ее резких линиях не было ничего приятного. Только пронизывающий холод, как тот, что пробирался под одежду, заставляя тело подрагивать, а поврежденное в годы войны колено ныть. Это было чужое, одинокое место, и он обязан был пробыть здесь до следующей весны, пока его не отзовут обратно в Берлин. И чтобы не сойти с ума, он рассматривал Москву вокруг с вежливым интересом, как изучал бы редкую бабочку или же причудливую статую современного скульптора. Она отвечала ему тем же. От щегольских ботинок, пальто до трости с набалдашником из черного оникса и шляпы – все в его виде выдавало иностранца. Немудрено, что обычный советский люд поглядывал на него с подозрением. Интурист, шпион, немчура. Уж сколько тонких эпитетов он слышал краем уха, когда люди не думали, что он знал и понимал их. Но это было даже забавным. Люди везде оставались одинаковыми в своем невежестве.         Через двор мигал иллюминацией и блеском искусственной позолоты ресторан. За высокими окнами танцевали люди. Доносились звуки джаза. Возможно, это было хорошим заведением, чтобы переждать непогоду, да и коллеги, с которыми он договорился встретиться к десяти, должны были проехать мимо данного места. И, наверное, он бы поддался искушению провести вечер с ними, как вдруг из дверей ресторана порывисто вышел человек и, не раскрывая зонта, которого, видимо, у него и не было, медленной, пружинистой походкой прошел под сень колонн, прячась от дождя. Вода капала с полей шляпы. А руки лихорадочно вынимали сигарету из портсигара. Повинуясь порыву помочь этому внезапно появившемуся человеку, профессор сделал шаг и открыл зажигалку. В неровном свете огня он увидел красивое лицо с длинным носом, темные глаза и легкую щетину на щеках. Человек заговорил. Сначала на русском, а после и на хорошем немецком, что отозвался в сердце музыкой. У него был красивый голос. Сильный, чуть хриплый. И в нем сквозила необъяснимая безысходность. С первых будто нехотя оброненных слов незнакомец приковал внимание к себе, вовлекая Воланда в беседу. Поначалу о житейском, о людях вокруг, что спешили домой тем вечером, других, беззаботно веселившихся в ресторане имени, как выяснилось, Грибоедова. Что в Германии, что здесь, в Советском Союзе, все они были похожи. Правда, не преминул заметить Воланд, любопытно было скорее то, что СССР являлся первым образчиком атеистического государства, и это не могло не интересовать. Разговор их тек все дальше, становясь непринужденным и шутливым, и живая фантазия писателя, коим оказался незнакомец, влекла за собой, рисуя фантастический сюжет в окружавшей их Москве. Какой советский человек стал бы так вольно и горячо говорить о дьяволе, посетившем атеистическую столицу, где никто не верил в него? Это был парадокс, почти смехотворный. Но сквозь строгие линии реальности прорастали витиеватые узоры истории. И второй советник посольства в ту краткую вечернюю встречу понял, что вряд ли найдет в чужом ему городе кого-то более занятного. Потому, когда за спиной внезапно остановился автомобиль, а из окна выглянуло щербатое лицо пресс-атташе, окликая его по университетской должности, Воланд быстро написал номер телефона на листке блокнота и подал его новому знакомцу.       — Позвоните мне. Или, может, поедете с нами?       Но человек только покачал головой. Он выглядел точно сошедшим с картин Мане в причудливой игре света и теней. Высокий, в темном пиджаке и шляпе, галстуке-бабочке, которая выделялась на фоне белизны рубашки. И профессор на мгновение, перед тем как сесть в машину, залюбовался им.         Писатель позвонил ему следующим вечером. Предложил пройтись по Москве, обсудить новый роман. И после одиннадцати они отправились на прогулку по опустевшему Арбату. Свернули на узкую, утопавшую в первой зелени улочку и углубились в лабиринт старых кварталов. История рождалась прямо из ночного, прохладного воздуха, слетала с кончиков крупных изящных пальцев писателя, плавилась под его дыханием. Оживали образы, явно списанные с коллег человека, товарищей, спешившие на встречу… с самим дьяволом. Когда он появился на Патриарших прудах, в час небывало жаркого заката, профессор в немом любопытстве приподнял бровь. Фигура, которая позже оказалась отнюдь не человеческим существом, напоминала ему…самого себя. Признаться, было глупо и весьма самодовольно думать, что писатель вдохновился незнакомцем так, что списал с него своего Мефистофеля. Но когда трость стукнула об асфальт, и они будто Берлиоз с Бездомным остановились у закрытого киоска «Соки, воды», мужчина вдруг замолчал. — И что же было дальше? — улыбнулся Воланд. — Вы хотели перенести нас в древнюю Галилею, прямо во дворец Ирода Великого, но отчего-то прервали ваш увлекательный рассказ. — Я вдруг заметил, как вы поднимали брови, когда иностранец представился литераторам, — ответил человек будто немного виновато. — Это не случайность. Я действительно нашел в вас неиссякаемый источник вдохновения для своего дьявола. Вы явились так внезапно, будто материализовались из тьмы, блистательный господин, говорящий на такие, казалось бы, опасные, нетривиальные темы. В другой день я мог бы подумать, что вы сон или призрак. Но вы вполне состоите из плоти и крови. А еще хромаете на правую ногу, чего вряд ли стала делать бы игра воображения. — Я воевал за свою страну в первые годы войны, нарвался на мину, — ответил профессор, не чувствуя неловкости, хотя мало кому рассказывал об этом. — Колено спасли, но оно напоминает каждый день о том, как ненавистны мне любые войны. Слишком много моих товарищей погибло тогда… Он помрачнел, и чужая ладонь легла на плечо под коричневым пиджаком. — Я не был на войне, — темные глаза смотрели на него так проникновенно и печально. — Но, быть может, вы расскажете мне когда-нибудь, если, конечно, пожелаете того. — Конечно, друг мой. У меня найдется история для вас. Возможно, это была лишь формальность и банальная вежливость. Но тем поздним вечером что-то изменилось в душе немецкого дипломата, и он ощутил, будто знал писателя уже долгие годы. Они гуляли так до рассвета, передавая друг другу бутылку вина. Голова профессора чуть кружилась, и в ногах ощущалась слабость. А он был восхищен человеком, которого выбросила из своей пучины столица прямо перед ним. Когда небо окрасилось нежно-розовым светом, они снова брели по Арбату.       — Я живу тут неподалеку, — на прощание сказал человек. — В Мансуровском переулке, сразу узнаете деревянный дом с палисадником и голубыми воротами.       — Навещу вас на днях, — кивнул профессор. — Всего доброго.       Он и вправду зашел к концу той злополучной недели, захватив с собой пару бутылок портвейна. Стоял теплый вечер, и в маленьком саду распустились первые гроздья сирени.       — А почему бы нам не взять свечи и не посидеть в беседке? — предложил писатель, подхватывая достаточно толстую стопку исписанной витиеватым почерком бумаги. — Вы прочтете новые главы, мы выпьем, и я расскажу, что еще придумал.       Воланд не возражал.       …- Как вас зовут, друг мой? — спросил он тогда. — Мы общаемся уже с вами не первый день, а я даже не знаю вашего имени. Признаться, я расстроюсь, если потеряю такого собеседника как вы.       Мужчина улыбнулся кроткой, чуть шалой улыбкой.       — А вам есть дело до моего имени? Знаете, профессор, мне вполне хватает вашего общества и без объяснений, кто вы и зачем в Москве. Мне нравится наделять вас мистицизмом, дьявольским обаянием, использовать ваши черты словно глину в образе Мефистофеля в моем романе. Вы находитесь в ужасно приземленной стране, где фантазия не в почете, а аллюзии опасны. А сейчас, — он обвел рукой маленький дворик, — вы сидите в саду, где цветет сирень, вдали от шума и строек, пьете вино при свечах и читаете роман про сатану, который посетил Москву. Уже интригует, верно?       — Согласен, друг мой, — Воланд буквально впился взглядом в профиль писателя в неровном свете.       С каждой новой встречей этот человек влек его все сильнее. И, должно быть, в его власти было отступиться, совладать с чувством, которое росло и ширилось в груди. Но он попросту не хотел.       Впоследствии, конечно, он узнал имя писателя и состояние его дел. А они обстояли, если судить по статьям в газетах и разговорам, весьма плачевно. Его выгнали из Союза писателей, сняли с постановки пьесу, оставив без средств к существованию. Пресса полоскала его в ушатах с помоями и обвинениями в белогвардейщине. Какова же могла быть его дальнейшая судьба? Тем более с романом, который никто и никогда не напечатал бы. Воланд отдавал должное своему знакомцу — тот был поистине скромным человеком и никогда не говорил о своих горестях. Не в его характере и силе воли было жаловаться. Но оставаться в стороне профессор тоже не мог.       — Я могу поговорить с некоторыми людьми. И ваш вопрос будет улажен, — сказал он однажды, сидя в беседке и наблюдая, как быстро двигалась крепкая ладонь, державшая перьевую ручку, по листу бумаги.       — С какими же? — он отвлекся и посмотрел на Воланда внимательно. — У вас есть нужные связи?       Говорил он только с интересом, отнюдь не с жаждой к спасению.       — Да. Есть.       Писатель вновь вернулся к главе.       — Повторюсь, — произнес он спустя долгое молчание, — я не буду расспрашивать, откуда у вас такая власть. Но, если судить по речи и выправке, вы скорее всего дипломат.       Второй советник посольства не подал вида.       — И вам не нужно марать руки об это, — продолжили разговор. — Я доволен тем, что у меня есть. Я вдохновлен. Я восторжен. Разве повесть про колхоз, которую заставили бы меня писать в Союзе писателей, смогла бы вызвать у меня подобное? — усмехнулся он. — Никогда. Так что я живу свою лучшую жизнь.       Он говорил так просто и горячо, что Воланд смотрел на него и верил каждому слову.       — Но если понадобится, — медленно встал он тогда и подошел к писателю, — я сделаю все, что в моих силах.       С этими словами он заключил в объятие ладоней руку, сжимавшую перо, и поднес к своим губам, запечатлевая поцелуй. Лицо человека порозовело и осветилось слабой улыбкой.       — Вы понимаете, что вы тоже часть моей единственной и лучшей жизни теперь?       Через несколько недель бесконечных встреч они выбрались в театр. Претенциозная мертворожденная пьеса о светлом ненастоящем будущем скорее заставляла смеяться со слезами на глазах, чем искренне радоваться за происходящее на сцене. Если бы это было фарсом, то сошло бы за нечто приличное. Но пьеса от начала и до конца подавалась абсолютно серьезно, и как бы Воланд ни старался, сдержать гомерического смеха он не мог. Насмеявшись всласть и поймав неодобрительные взгляды добросовестных советских зрителей, он вместе с писателем, наконец, вышел в прохладную майскую ночь. Поначалу их обсуждение текло легко и непринужденно, как вдруг мужчина остановился как вкопанный, глядя вперед.       В десятке метров от них у проезжей части стоял автомобиль, и высокий статный мужчина помогал женщине сесть внутрь. Перед тем, как исчезнуть в салоне, она обернулась. Зелень ее глаз сверкнула в сумерках, качнулись темные локоны. И дама исчезла.       — Это она?       Он подозревал, что у писателя была женщина. Дом пах чистотой и уютом, не свойственными мужской обители. А еще, расположившись однажды на софе у печки, профессор обнаружил под подушкой оставленную там ажурную перчатку.       Нельзя было сомневаться, что у такого красивого и незаурядного человека могла быть любовница. Тем более образ женщины в романе проступал все ярче. И соткан он был не из абстрактных фантазий. Она явилась воплоти, далекая, недоступная, но обворожительная.       — Ваша Маргарита?       — Да, это она, муза, — тяжело кивнул мужчина. — С двенадцати до пяти каждого буднего дня.       Будто раскат грома прозвучал в голове. «А после пяти наступает мое время, верно?», - едва не сорвалось с губ. Ревность не могла быть уделом мужчины, но тогда второй советник немецкого посольства чувствовал именно ее. Выгрызающую сердце и абсолютно бесплодную. Он мог сколько угодно выдумывать, чем занимался его друг в часы разлуки, но ответ явился перед ним в черном бархатном платье с открытой спиной и прожег зеленью глаз. Словно желчь ревность подкатила к самому горлу едкой ремаркой, и он все-таки сдержался от слов. Слишком ценил Воланд своего друга, чтобы потревожить или же обидеть ненароком. Тем более он не имел права ничего требовать от писателя. Ни его расположения, ни дружбы, ни взаимности, в которой с каждым прожитым вместе днем и событием сам профессор так отчаянно нуждался. Сентиментальность разочаровывала, ибо была опасна. И с тем же давала сил идти дальше, наполняться радостью и восторгами перед гением друга, с жаром просить продолжения рождающегося романа, проводить долгие теплые вечера вместе. И все равно ничего из этого не принадлежало ему.         Потому, проводя писателя до дома, в тот вечер он решил покинуть его без всяких привычных задержек. Уже стоя на пороге и надевая легкий плащ, он видел, как человек, сидя за столом, смотрел снизу вверх, на него, Воланда, со странной смесью тоски и надежды. Быть может, это был лишь превратно истолкованный взгляд, наделенный тем, что очень хотел профессор от своего друга. А может …       - Вы такой…грустный, - произнес Воланд, смакуя на языке русские слова. – Вы печалитесь из-за своей женщины?       - Она не моя, - покачал головой писатель. – И никто не принадлежит мне, кроме меня самого.       - А вы бы хотели, чтобы было существо, отдавшееся только вам одному? – спросил профессор, опершись о перила.       - Нет, - с полуулыбкой ответили ему, - не хочу. Привязанность заслуживает и нуждается в свободе. В клетке и принуждении она гибнет. Потому я никогда не буду принуждать ее остаться со мной навсегда. И не только ее одну, - и взгляды их встретились.       Воланд уставился на него:.       - Вы находите справедливым дарить свое чувство сразу нескольким? – вкрадчиво вопросил он.       В буржуйке потрескивали дрова.       - Справедливость здесь ни при чем, - писатель откинул со лба взмокшие пряди волос. – Это моя потребность, но не телесная, как похоть, а душевная. Я понял это совсем недавно, но свыкся. Я привязан к двоим людям. Но не принижу ни одного из них. В этом и заключается таинство.       Воланд выпрямился и спустился вниз по лестнице в маленькую гостиную. Человек продолжал неподвижно сидеть за столом перед разложенными рукописями романа.       - Двое? - повторил дипломат. – Если первая это женщина, которую мы видели сегодня у театра, то кто…вторая?       Тихий смешок сорвался с губ.       - Вы же проницательны, профессор Воланд. Вы давно поняли это, но слишком считаетесь с моими тревогами, - медленно он поднялся на ноги и оказался совсем близко, так, что они ощутили дыхание друг друга.       - Чувства не терпят оков, но иногда выбирают их сами, - прошептал Воланд. – Потому что хотят существовать в ладонях одного человека.       - Свои я вкладываю в ваши руки, - писатель погладил кончиком носа его щеку. – Примите?       Первый поцелуй был краток, осторожен, словно они оба боялись спугнуть самих себя.       - Я вернусь, - пообещал Воланд на прощание.       - Буду ждать, - на бледных щеках расцветал румянец.       Очередной вечерний поход в ресторан неизбежно заканчивался в подвале Мансуровского переулка. Мягко горели свечи, трещала печь, и вино вновь лилось по бокалам рубиновым сиянием. Они пьянели с каждым глотком, и тени по стенам плясали в дьявольском танце. Писатель завел патефон, и квартирка наполнилась грустной тягучей песней на немецком, еще не знакомой Воланду. Писатель пружинисто встал со своего кресла и неожиданно грациозно двинулся в такт музыке. Профессор же полулежал на софе подле потрескивающей печурки, закинув ноги, и с удивлением поглядывал на своего друга.             — Вы танцуете? Я не знал.       — Хотите со мной? — и мужчина протянул руку.       — Нет, что вы, — засмеялся Воланд. — Это моветон — двум мужчинам танцевать друг с другом.       — А с кем же мне еще танцевать, как не с вами? — слегка изумленно спросил писатель и подошел ближе, к самой софе, возвышаясь над профессором. — Неужто я веду себя развязно?       — Нет, друг мой, — улыбка продолжала играть на губах, хотя все внутри сжалось то ли от жара пылавшей рядом печки, то ли от такого близкого присутствия человека. — Вовсе не развязно. Я сам проявил слишком много эмоций, когда поцеловал вашу руку тогда, в первый раз.       - А потом мы разделили поцелуй уже здесь, в этой самой комнате, - обвел писатель свою скромную обитель. - И я ощутил желание, чтобы вы повторили, — темные глаза смотрели прямо на него. — Не только это. И сам я, — медленно он присел меж спокойно раскинутых ног второго советника посольства, — хочу сделать столько…       Румянец вспыхнул на бледной коже.       — Не робейте, мой друг. Вы же писатель, так облеките ваши фантазии в слова. Прошу, я хочу послушать, — произнес Воланд, внутренне пламенея.       Его волосы уже давно были растрепаны, и жесткие пряди упали на лицо. Чуть дрожащей ладонью он попытался пригладить их, но потерпел поражение. А писатель протянул свою руку, коснувшись головы.       — Я хочу трогать вас, — прошептал он. — Чувствовать ваши прикосновения в ответ. Довести вас до наслаждения. Быть с вами искренним и обнаженным во всех смыслах.       Пальцы скользнули по острой скуле, очертили ее и погладили щеку.       — Проникнуть в вас, узнать, и разделить, когда бы вы свершили то же со мной. Вы не просто так появились в моей жизни, профессор. Я не верю в судьбу, но, признаться, иногда мне кажется, что именно она свела тогда нас перед рестораном Грибоедова.       — Я тоже верю в это, — тяжело дыша, прошептал Воланд, придвигаясь ближе. — Идите сюда, друг мой.       Он столкнул их губы, приникая всем телом. Первые мгновения поцелуй был почти целомудрен, но пламя, тлеющее внутри, не могло насытиться этим. Горячее дыхание опалило, и они жадно впились друг в друга, не в силах оторваться. Руки писателя стянули прочь пиджак, расстегнули жилет, и сам он снял через голову рубашку, очутившись лишь в одних брюках. Одну за другой он расстегивал пуговицы на чужой, пока губы любовника не могли оторваться от его шеи.       — Кровать, — потянул писатель вслед за собой, прочь с узкой софы и прочь от жаркой печки, чтобы упасть на белые простыни.       Безрассудно и ненасытно прикасались они друг к другу, глуша стоны в изгибах тел.       — Ты… так красив сейчас… — любовник заключил его лицо в объятие своих ладоней.       Дыхание обрушилось на губы, и они вновь целовались, готовые сорваться в бездну. Пальцы писателя крепко сомкнулись на стволе, вырывая из горла хриплый стон.       — Ты словно падший ангел, который поднялся из ада, что искусить меня, — шептал человек, казалось, в самую душу.       — Дьявол! — прошипел Воланд, вздрагивая от истомы, охватившей все его существо.       — Пусть…