Всю ночь в переплетеньи век

      Уставшие, если не сказать вымотанные, они вышли из леса с первыми предрассветными лучами. Было зябко до ужаса, и порадовать в такую погоду, кроме тёплых накидок, которых у них теперь, по неосмотрительности кое-кого (подумаешь, чуть ошибся в расчётах жидкого пламени на колбу!), к слову, не было, могло только небо — ещё сизое, но без туч, оно горело золотом в тех местах, где солнечные лучи встречались с облачной дымкой.       Где-то по правую руку от них были отчётливо слышны цоканье копыт, тихие, с совершенно неуловимым с такого расстояния содержанием, разговоры и поскрипывания. Возможно, им стоило перестать усложнять себе жизнь прогулками по неприветливому и промозглому осеннему лесу и, следуя за звуком то ли кареты, то ли телеги, выйти на дорогу. Так они и поступили.       Шли они, не считая похрустывания заиндевевшей с приходом холодов листвы под ногами, в полной тишине. Почти не говорили они и днём ранее, и за день до того тоже. Не поссорились, хотя Якову в первые пару изломов после последнего воскрешения казалось, что лучше бы уж они поссорились и разошлись, до того, как всё случилось. В конце концов, это он подбил Немо взять в местной Гильдии заказ на кровавую пыль. «Да ладно тебе. Два дня — туда, два — обратно, в пять дней управимся». Казалось бы, ну что опасного может ждать в заброшенном месторождении меди? Только вот, оказывается, у питающегося здесь рудного инфернала на этот счёт были другие взгляды. Магия, как назло, оказалась твари безразлична, поэтому пришлось применять грубую силу. Немо изловчился с пращи закидать инфернала снарядами с химикатом-растворителем, которые они с Яковом заготавливали «на самый крайний случай». И пока Яков переманивал внимание чудовища на себя, Немо всего лишь должен был так допрыгнуть до твари, чтобы суметь закинуть нейтрализатор в образовавшуюся между спинными панцирями щель. И, о чудо, план сработал и инферналье ядро потухло, вот только напоследок твари всё-таки удалось нехило так подпортить парням их триумф. Его кости деформировались, заходили волнами под тонкой землистой кожей и наконец выступили из-под неё острыми, как бритва, шипами. И один такой Немо не просто задел — вошёл меж рёбер, да так глубоко, что едва не насквозь пронзил. Путаясь в полах накидки, перепуганный Яков подлетел так быстро, что в воздух поднялись облака каменной пыли. Когда он перевернул рухнувшего наземь Немо на спину, заметил, что кожа его побледнела и стала, наверное, даже светлее, чем у него. Немо хрипел, захлёбываясь кровью, и перестал дышать быстрее, чем Яков успел предпринять хоть что-то. Это был очередной конец. Вот только на этот раз даже полностью залеченная рана, даже самый верный ритуал — ничего из этого не заставило Немо дышать снова. И с вымазанными человеческой кровью голыми без перчаток руками Яков сидел, склонившись над самым его лицом, чтобы уловить признак вернувшейся жизни, и беззвучно нашёптывал все лунные заговоры, которые только мог вспомнить. От страха и холода ноги перестали его слушаться и он с трудом смог дотянуться до своей сумки. Больше четверти излома Яков боролся только за то, чтобы у Немо хотя бы забилось сердце, и только ещё четверть излома спустя, измазанный всем оставшимся у Якова к тому моменту калиновым бальзамом, Немо сделал первый вдох. Яков упал рядом, едва ли не рыдая от облегчения. Он снова победил. Он выиграл у Смерти в её же игре. Вот только он больше не хотел играть.       Ещё два дня Немо тошнило желчью и кровью. У него болели горло и грудина, и оттого он не мог нормально ни есть, ни говорить. Яков, как бы из солидарности, тоже отказывался от еды, но каждый раз хриплое «Поешь» выдёргивало его из задумчивости, и он, перебарывая вызываемые всплывающими в голове картинами чужой рассечённой плоти и своих рук в липкой крови рвотные позывы, неохотно клевал то, в целом, съедобное варево на кисло-солёной капусте и овощах, что они выдумали в попытках накормить Немо чем-то, не раздражающим горло. Яков не был брезгливым, просто всё это оказалось… слишком. Быстро, неожиданно, близко. Просто это Немо, а не кто-то ещё, оказался на его руках с рассечённой грудью. И даже когда они укладывались отдыхать — на хрустком лиственном настиле и спиной к спине, чтобы хоть немного теплее — Яков подолгу не засыпал, прокручивая в памяти события последних дней.       И вот они в безмолвии шагали по дороге к городу, по которой до того проехала телега. — Сколько сейчас? — вяло поинтересовался Немо, отнимая от губ флягу и протягивая её Якову. Тот вцепился в неё двумя руками, не из жажды, но чтобы согреть окоченевшие пальцы. Яков мысленно похвалил себя за ранний подъём и нагретую наперёд воду. — Излома два после рассвета, — ответил он после непродолжительной паузы.       А потом сзади послышались звуки ещё одной телеги. А потом ещё и ещё. Гружённые свежесобранным урожаем овощей, молоком, сыром, хлебом и мясом — вяленым и свежим — они, запряжённые старыми темноглазыми клячами, мерно направлялись в сторону Южных Ворот. Одна из таких, — явно поновее и побогаче — догнав парней, чуть замедлилась. Ею правил маленький крепкий мужичок с живыми карими глазами. В самой телеге сидела полная румяная женщина, впрочем, такая же невысокая, как и, по-видимому, муж, а подле её ног — совсем юная девочка с длинными русыми косами и вплетёнными в них красными, похожими на ягоды брусники, бусинами. — Юноши, в город идёте? — бодро обратился к ним мужчина, ослабляя натяг поводьев. — А то куда же, — похожим тоном ответил ему Немо. Яков, если это не касалось его самого, вообще старался всё общение делегировать Немо. — Вас, может, довезти? Чего по холоду тащиться? — А не боитесь? А вдруг мы разбойники какие? — Немо усмехнулся. Мужчина улыбнулся в ответ. — Видно же, что люди приличные. Да и еле плетётесь вы. У меня дочурка когда ходить только училась — и то быстрее гонялась, — поделился он. Яков, впрочем, не до конца понимал, откуда взялось мнение о приличии. Взглянуть на себя сейчас хотелось хотя бы ради интереса. Хорошо ещё, что накидка прикрывала так и не отстиравшиеся пятна от земли и крови на подоле туники. — Давайте, усаживайтесь, не шумите только, да Юнону мою не смущайте.       Лошадь замедлилась так, что телега за ней почти остановилась. Немо вскочил в телегу одним резким движением, на которое израсходовал, кажется, всю энергию, которую планировал потратить на оставшийся до города путь. Яков отказался от протянутой товарищем руки, но отдал посох и, подтянувшись, втащил себя в телегу вслед за Немо. — Спасибо Вам большое, — сказал Немо и легко пихнул Якова под ребро, как бы намекая, мол, не молчи. Женщине и девочке он приветственно кивнул и сразу же отвернулся, не желая, как и просил их благодетель, смущать. Он уселся в самый угол, оставив, впрочем, немного свободного места между собой и крытыми тканью лотками на случай, если Яков захочет сесть рядом. — Большое спасибо, — вторил Яков и, укутавшись в накидку, рухнул подле Немо. — На самайнскую ярмарку везёте? — негромко поинтересовался Немо, кивая на лотки. — На неё самую. — И какой день она идёт? — Вы что же, из лесу вышли? — беззлобно усмехнулся мужчина, поправив выцветшую серую шляпу. — Если без подробностей, то можно и так сказать, — у Немо в голосе послышалась улыбка. — А вот теперь верю, что разбойники, — не унимался мужчина. — Четвёртый уже, юноши.       Они успели перекинуться ещё парой фраз. Так, в обмен на скромные сведения о том, что они приключенцы и возвращаются с долгой вылазки, Немо получил такие же скромные — о том, что живут мужчина с семьёй в ближайшей деревне, что приезжает он обычно один, а жену и дочь взял, чтобы приодеть последнюю к скорой зиме. За пустыми разговорами время пролетело незаметно, и треть излома спустя телега уже хрустела по камню городских дорог.       В эту утреннюю пору город уже был суетлив: толкали свои телеги к Рыночной приезжие, носились, помогая им, нанятые из местных помощники. Ржали и похрапывали лошади, и кричали, зазывая, владельцы лавок и магазинов. На соседней с Рыночной площади, не такой большой, вопил, гоняя подчинённых из стороны в сторону, местный бурмистр — мужчина в смешном тёмно-зелёном дублете. Покупателей пока практически не было, но в ближайших к площади домах уже были распахнуты ставни, а это значило, что разбуженные шумом подготовки горожане уже собираются, чтобы, как следует принарядившись, вынести свои голодные до покупок корзины и сумки на прогулку. Обступавшие главные улочки со всех сторон высокие дома на каменных фундаментах рассекали ветряные потоки с пустыря, и они доходили до города, растеряв всякую силу. Небо было почти ясным, и даже грузная свинцовая туча на юге, кажется, не собиралась портить праздник и обходила стороной.       Когда они прибыли, Немо первым спрыгнул с телеги. — Спасибо Вам, добрый динн, — обратился он к мужчине и продолжил, — может, и Вам чем помочь? — А то как же. Два медяка, — дождавшись выражения растерянности на лицах собеседников, он зашёлся беззлобным хохотком. — Не всерьёз я. Что же я, не человек что ли? — он осёкся, скосившись на Якова. — Ох, я и не приметил сразу, не серчайте, — Яков только отмахнулся, как бы говоря не брать в голову. — Нечем помогать, юноши, — мужик растирал руки, закоченевшие от долгого удерживания поводьев. — Да и обычай есть обычай.       Ещё раз благодарственно кивнув и пожелав удачной торговли, они распрощались с ним и его семьёй и свернули на улицу, на которой, как им казалось, они обнаружили здание Гильдии Приключенцев в прошлый свой визит. — Ну что, юноша, выспался? — развеселённый чем-то спросил Немо, явно намекая на то, как самозабвенно его спутник клевал носом во время поездки. — А сам-то — тоже мне отрок нашёлся. — Так я в твоём понимании сопляк и дилетант или как? Может, уже определишься? — Ни одна сила в мире не может помешать тебе быть вполне себе взрослым дилетантом. Что за обычай, кстати? — Который дядька упомянул? — уточнил Немо, и Яков кивнул. — Ну, я так понимаю, это про то, что, мол, нельзя в Самайн оставить нуждающегося без помощи. — А мы — нуждающиеся? — Насчёт себя не уверен, — Немо притворно горделиво одёрнул накидку, — а вот ты очень даже смахиваешь, — в ответ Яков лишь скептично выгнул бровь после чего отвернулся, вчитываясь в вывески магазинчиков. — Какой-то ты больно весёлый для существа, умершего пару дней назад, — буркнул он больше из вредности, чем действительно желая поддеть — Мне теперь траур носить? — А что, чёрный тебе к лицу, можешь попробовать. — Ладно, — и после этого в их очередной перепалке была мысленно поставлена точка. — Давай хотя бы пыль эту в Гильдию сдадим, — он осёкся и уставился на спутника. — А она работает вообще во время праздника? — Не узнаем, пока не проверим, — Яков только пожал плечами, — да и что ей, всю ярмарочную неделю не работать?       Гильдия была открыта — Яков оказался прав. Ещё неделю назад он бы саркастично выдал на это что-то в духе «ну кто бы мог подумать». Сейчас он смиренно промолчал. Почти излом они провели в маленькой залитой лучами комнатке в компании местного секретаря, как им показалось, полуэльфа. Они даже сперва удивились — в прошлый раз все, кого они встретили в здании, оказались людьми. Парень ссыпа́л багряно-красную крошку в отдельные мешочки с завязками и что-то тщательно записывал в толстую изношенную тетрадку с выполненными заказами — дотошности ему было не занимать. Всего, как оказалось, вышло двадцать семь полных мешочков по четыре унции и один наполовину пустой. Это было даже больше, чем требовалось, но, испытывая, по-видимому, острую нехватку кровавой пыли на складе (и теперь было понятно, отчего), секретарь, скрепя сердце, согласился выкупить у них всё. Из здания они вышли с полными золотых и серебряных лири карманами и приподнятым настроением. Уже совсем рассвело. Мимо то и дело шныряли нагруженные разным добром прохожие в съехавших от быстрой ходьбы набекрень головных уборах. Яков прошмыгнул мимо скучковавшихся у лавки с аромамаслами дамочек в дорогих шляпках и расшитых тонким кружевом юбках, вильнул в толпу. Немо, едва успев ухватиться за его накидку, нырнул за ним.       Толпа встретила их больно пихающими локтями и криками. Люди толкались, обгоняя друг друга, оттаптывали друг другу ноги, но, несмотря на доносившиеся со всех сторон причитания, никто не оставался в обиде. Ярмарка дышала этими перепалками, потугами торгашей накинуть пару лири сверх реальной цены и попытками наиболее языкастых покупателей сторговаться. И точно кровь по сосудам, бегали по ярмарке носильщики с ящиками и простые обыватели. Яков то и дело оглядывался назад, стараясь не терять Немо из виду, и неизменно обнаруживал его на расстоянии вытянутой руки. Он остановился, дожидаясь спутника, только когда толпа выплюнула его на прилегающую к площади широкую улицу, по обеим сторонам которой нависали на реечных каркасах разноцветные палатки. — Мы куда? — спросил, нагоняя его, Немо. Шнурки на его накидки разметались в разные стороны, и теперь одна из кисточек, растрёпанная, нелепо выглядывала из складок капюшона. — Мы за зимней одеждой, — он кивнул на скромное, но приветливое зданьице в конце улицы. Швейную мастерскую он приметил ещё в прошлый раз, когда они бродили по городу в поисках хоть какой-нибудь лавки с писчим материалом. — И как ты в своём возрасте всё запоминаешь, — только и выдохнул Немо и словил заслуженный взгляд исподлобья. Яков, не дожидаясь Немо, зашагал мимо зазывающих их торговцев, чуть покачивая головой. Догнать его, впрочем, было нетрудно, и Немо сравнялся с ним, молчаливый и, видимо, довольный произведённым эффектом. На самом деле, он не то чтобы часто про это говорил, просто ещё свежи были в памяти воспоминания о знакомстве с другими эльфами и о том, как эти трехсотлетние статные мудрецы совсем по-родительски поучали Якова, пока он до смешного смущался, стараясь не встречаться с Немо взглядом. Потому что до этой встречи это он был старшим, он был умным, он читал нравоучения. А тогда нравоучения читали ему, ведь для своих старших он — ещё птенец, и, дýхи, как бы Немо ни старался, он всё равно не мог сдержать улыбки. Не от злорадства, — хотя, может, самую малость и от него тоже, — а просто потому, что смешно. «Ничего не говори», — процедил Яков, когда они расстались со своими временными попутчиками, и Немо его послушал. Он не сказал ни слова — сразу засмеялся в голос и хохотал, пока живот не заболел. И каждый раз, напоминая об этой ситуации напрямую или косвенно, Немо надеялся высечь хоть отсвет того смущённого выражения лица, которое Яков тогда отчаянно и безуспешно пытался спрятать. Иногда у него выходило неплохо, иногда — совсем не получалось. Сейчас, он, наверное, был ближе к провалу, хотя, может быть, — и ему хотелось в это верить, — что острые кончики ушей порозовели, отнюдь, не от холода.       В мастерской было тепло и светло, хотя и немного тесновато. Большой закруглённый по углам стол был завален полотнищами ткани, выкройками, лентами, пряжками и коробками с бусами. Две девочки-портняжки, как две капли воды похожие друг на друга, сидели рядом, на низких табуретах, что-то подшивая. Девушка постарше, похоже, гладила то ли плащ, то ли юбку. На обтянутой голубой тканью ширме мелькали тенями человеческие очертания, рядом, будто наседка, кружила, причитая, женщина в тёмно-синем чепце, а в другом конце комнаты спиной к входной двери сидели над разложенными на вытянутой стойке пробойниками и кожаными ремнями мужчина и юноша. Девушка, отставив гладильный ковш, первой поприветствовала парней. Узнав, зачем они пришли, она затараторила, видимо, обо всей тёплой одежде, которую они имели в наличии или могли сшить. Быстроногая, она выносила им на показ войлочные жилеты, тёплые камзолы и дублеты, шерстяные накидки. И если на Немо накидка нашлась сразу, то Якову они были либо коротковаты, либо, наоборот, длинны. В итоге они договорились о двух жилетах и двух одинакового размера накидках, одну из которых девушка за пару медяков согласилась тем же днём подшить.       Немо вышел из мастерской вслед за Яковом, внимательно осматривая неровный отрез ткани, который юная портниха наспех повязала ему на запястье, — видимо, чтобы не спутать с другими клиентами, — попутно несколько раз уколов по неосторожности булавкой. — Почему одёжку шьют тебе, а больно мне? — задумчиво спросил он, притворно надув губы. — Я тебе больше скажу — ты ей ещё за это и заплатил, — Яков ухмыльнулся, чуть прикрывая глаза, и продолжил тем же тоном. — А что, ты хотел бы, чтобы мне было больно?       Немо на пару мгновений замер, утыкаясь взглядом в чужой затылок. В вопросе не было ничего серьёзного или сложного, и, конечно, он быстро нашёл, что ответить: — Я хотел бы, чтобы она оставила иголки свои в игольнице, а не у меня в руке, — но эту ничтожную заминку Яков не смог пропустить мимо ушей. — Не преувеличивай, она до тебя даже не дотронулась. Переживёшь, — усмехнулся он, но лишь мигом позже осознал, что, возможно, выбрал не самое удачное слово. — Переживёшь тут с такими… — Немо осёкся, то ли не придумав, что сказать, то ли постеснявшись продолжать. Разумеется, Яков не станет настаивать, хотя очень хочется.       От терпкого запаха жжёных палочек с пряностями, дым от которых залил всю улочку, мутило, но парни всё же остановились у одной из палаток. — Нужно… — Яков фыркнул, сдерживая чих, сильнее зажмурился. — Пробирки на нагрев нужны и колбы, тонкостенные, — он говорил как-то в нос. Мужчина за прилавком — кажется, человек, только кожа нездорово бледная, — не расслышал, и Якову стоило огромных усилий повторить. — Ещё бумага — как для свитков, плотная, но в книгу, — добавил он и уткнулся носом в сгиб локтя. Торговец заискивающе улыбнулся. — Это злые ду́хи покидают тело, — пояснил он характерным авистинским говором, и Немо, до того наблюдавший за вращением медных колец большой астролябии за прилавком, чуть не расхохотался от этой наивности. Торгаш, быть может, и верил в это, — не зря же раскурил свою гадость на всю улицу, — но правдой от этого его слова не становились. Яков, судя по всему, тоже небылицу не оценил. — Я сам сейчас от ерунды этой тело покину, — Немо иногда поражался способности Якова ворчать, даже когда ни повода, ни сил для этого не было.       Торговец, по-видимому чуть раздосадованный его словами, сгрузил на прилавок набранные колбы, за ними же выложил целую позвякивающую связку пробирок. — А бумага только свитковая есть, — добавил он, принимая в ладонь россыпь мелких монет.       Яков, сгребая с прилавка сосуды, только мотнул головой и, выдохнув быстрое «Нет, спасибо», немедленно удалился. Немо проследил за ним взглядом, пока он не скрылся за поворотом. Тогда Немо снова обернулся к торговцу и, извинившись за ситуацию, всё же взял у него два чистых свитка — мало ли где, пригодятся. Якова он нашёл рассовывающим по карманам сумки новые склянки. Все они явно не помещались и несколько колб так и пришлось таскать в руках. — Это зачем? — он кивнул на свитки. — Пусть будут, — Немо только пожал плечами. — Их даже если разрезать под книгу — все записи скатываются. Только углём если на них писать, но тогда уж ни исправить, ни зачеркнуть — только грязь разведёшь, — бухтел он, выглядывая из-за стекла колб. — Но лучше варианта мы сейчас всё равно не найдём. — На ярмарке? — Ну, попробуй, — Немо был почти уверен в собственной правоте, и это, видимо, выбило Якова из колеи. Он пошёл на попятную. — Сам купил — сам и таскай тогда. — Я и не претендовал. Может, я их вообще себе взял? Вон, аж умереть ради них пришлось. — Немо! — Что? — Не надо.       Конечно, Якову за эту ситуацию было и страшно, и стыдно. Немо его, как и все разы до этого, только поблагодарил и, кажется, совершенно не обижался, но от чувства собственной беспомощности Якова это не спасало. Его как будто помутузили лицом по грязи с одной только целью — показать, как он ещё далёк от совершенства. Было во всём этом и ещё что-то, но эти мысли он старался гнать от себя подальше. — Хорошо, — согласился Немо и неприятная тема будто бы закрылась сама по себе. — Давай сюда, — он потянулся за склянками в руках Якова, и тот сгрузил ему половину, — а то тебя не видно из-за них. — Спасибо. — Ну как в Самайн не помочь нуждающемуся, — наигранно вздохнул Немо.       Они вернулись на площадь. А народу там только прибавилось. Кое-где уже свернулись лавочки, бывшие ещё утром, но на их месте организовывались новые. Так, там, где раньше торговали несколько приезжих с огромными овощными лотками, парни обнаружили оружейный прилавок, которым заправляли два хмурых дварфа. Со всех сторон слышалась музыка, и, двигаясь от лавки к лавке, можно было уловить момента, когда мелодия одного невидимого музыканта сначала смешивается с мелодией другого, а потом становится всё тише и тише, пока совсем не растворяется в ней. Где-то публика даже подпевала — столпившиеся, например, вокруг высокой немолодой женщины с ситаром развеселённые взрослые, наверное, даже громче своих детей тянули нараспев старый стишок про «хаарью харю» и рычали и топали в моменты, когда маленький Йогель из песни пытался напугать и прогнать зимнего зверя. Немо не знал слов, но мотив показался ему смутно знакомым, и он решил послушать ещё. Погоня за утерянной памятью за всё это время так ни к чему его и не привела. Оттого такие моменты были ему по-особенному дороги. Тщетно ли, но он надеялся, что хоть что-то однажды будет способно, если не вернуть ему воспоминания, то хотя бы избавить от гнетущего чувства потери. Яков встал за ним — не слишком заинтересованный тем, что творилось вокруг, но, кажется, вполне вовлечённый в происходящее с Немо. Они стояли молча среди поющей толпы, пока Немо, наконец, не вырвался из мыслей. Он повёл головой, ещё раз обводя взглядом толпу. — Вспомнил что-то? — Краска, — Яков состроил недоумевающее выражение лица, и Немо продолжил. — У неё краска на ситаре. Их и у нас на континенте делают, но расписывают специальной краской обычно, потому что другая слазит. — Так, и? — Такую краску, как и чёрный лак для дерева, кстати, не умеют готовить на континенте. Скорее всего, у нас даже нет сырья, из которого их делают. Короче — краска у нас есть, только ввозная, с Летних Островов. Точнее, как ввозная… — Немо на секунду замялся, зажевал губу. — Контрабанда? — Яков понизил тон. — Ага. Представляешь, сколько баночка такой будет стоить? — Может, ей ситар с Островов привезли? — Не думаю. Посмотри на него — ни царапины, даже струны блестят. Если бы его месяц на корабле тащили, … — Струны бы от влаги потемнели, понял.       Песня про Йогеля уже сменилась следующей, про Кристину-крошку и чёрную кошку. Некоторые особо весёлые зеваки схватили друг друга под руки и заходили в такт мелодии, мелко притопывая в моменты, когда музыкантша легко постукивала по корпусу ситара. Немо, повторяя за ней, щёлкал ногтем по колбе. Яков, заметив это, перевёл взгляд на его лицо. — Знаешь песню? — поинтересовался Яков, но Немо отрицательно помотал головой. — Мелодия знакомая, но слов не знаю. Хотя, может, и не помню, — в голосе его мелькнула какая-то тяжёлая тоскливость, от которой Якову тоже стало не по себе. Ему было интересно, о чём Немо думает каждый раз, когда застывает так, вглядываясь, вслушиваясь, в то, что казалось ему смутно знакомым. Насколько сильно ему приходится стараться, чтобы не выдавать печали о том, что он потерял? И несмотря на это, было что-то в том, как у Немо от мороза краснели уши, в том, как бегали по лицам из толпы блестящие на свету глаза, в том, как от сильного волнения вздымалась и опадала при дыхании грудь. В том, чтобы даже после очередной перепалки непременно находить его где-то поблизости. В том, как он отстукивал на новой колбе мелодию из прошлого, которого больше не существовало, в том, какой он живой. Есть. И будет. И, возможно, порой эти мысли были сильнее Якова. — Так что? — спросил он, пытаясь вернуться в разговор. — Что с ситаром? — Ну, мне кажется, тут два варианта: либо… — Либо она баснословно богата, настолько, что может позволить себе роспись редкой краской. — Но, в таком случае, почему она здесь? — продолжил Немо его мысль. — Либо…? — Либо, как бы по-идиотски ни звучало, ситар действительно с Островов, но попал на континент не по морю, — Немо скосился на него, как бы передавая ход. — А как же т… — Яков осёкся на полуслове, понимая, к чему его пытались клонить. — Подожди, подожди. Хочешь сказать, что это — работа ковенов Южных Портов? — Думаю, да, — они обернулись к певице. — Не знаю, может, конечно, и бред, но в донесении гийянского барона и про музыкальные инструменты было. — Ты это всё по одному донесению понял? — Ну, ещё чего. Просто там в списке того, что ковен доставляет на континент были зелья, растения там всякие, которых у нас нет, — тут понятно, и вдруг — музыкальные инструменты. Оказывается, это самые суеверные заказывают себе расписные сазы, ситары и всякое такое, потому что роспись оберегает инструмент от бесов, которые его изнашивают. — Насколько нужно быть суеверным, чтобы выкладывать целое состояние за рисунки на деревяшке? — поморщился Яков, и Немо только усмехнулся. — Ты недооцениваешь людей. — Иногда мне кажется, что я вас даже переоцениваю. Может, им купить у того торгаша, — он кивнул на колбы у себя в руках, — эту его отраву, накурить свои брынчалки, и дело с концом?       Немо глухо хохотнул. — Сколько же ты можешь ворчать… — Не мешай ворчание с критическими замечаниями, — попытался возразить Яков. — Ну очень критическими замечаниями, — саркастически продолжил Немо, и Якову показалось, что в голосе у него потеплело — значит, отлегло. — Очень критическими замечаниями! — подхватил Яков, стараясь оставаться на той же ноте. — Вообще предлагаю идти отсюда, пока мы не раскрыли ещё какой-нибудь заговор. — Я думал, тебе нравится загадки разгадывать. — Немо, мне нравится срывать покров с тайн мироздания, а не клубки связей на чёрных рынках распутывать. — Тайны мироздания когда-нибудь кончатся. Что будешь делать? — Новые создавать? Не знаю, когда кончатся, тогда и решу, — отмахнулся Яков и прогулочным шагом двинулся в сторону ещё одного ряда палаток. Немо пошёл за ним.       Они шли между лавочек с узорной столовой посудой и невзрачными кухонными горшочками, прилавками с дорогими привозными тканями и украшениями, кадками с солью и засоленными овощами. Пахло одновременно и яблоками, и копчёностями, и дымом, и свежевыделанной кожей, и всевозможными красками, и сыростью, и всё это, перемешавшееся в ярмарочной суматохе, заставляло голову кружиться. Солнце уже ушло из зенита и светило как-то наискось, больше не припекая. Немо одёрнул Якова у одного из многочисленных ларьков со сладостями. Где-то за ними шумели развесёлые забулдыги, протирающие штаны в наливочных киосках. — Стой. Я тебе про это рассказывал, когда мы из Гийяны ехали, — Немо обхватил склянки одной рукой, второй же потянул к карману с монетами. Пока Яков пытался вспомнить, о чём же ему всё-таки рассказывали в пути из Гийяны, Немо о чём-то переговаривался с мужчиной за прилавком, активно, насколько это вообще было возможно, жестикулируя свободной рукой. — Это что? — спросил наконец Яков, когда Немо уже протягивал ему один из двух свёрнутых из мягких зелёных листьев конвертиков с непонятным содержимым. — Орехи в меду, как в Гийяне. Только тут ещё с лимоном — других у них нет. — Я же говорил, что не люблю сладкое, — Яков скептически поджал губы, но всё равно, свалив колбы в одну руку, другой потянулся за угощением. Он чуть не уронил конвертик, пытаясь достать его из чужих зажатых пальцев. — А я говорил, что если не понравится, можешь мне отдать, — Немо пожал плечами. — Только давай отойдём куда-нибудь, — он не глядя схватил Яков за предплечье, отчего сидящий до того в сгибе его локтя посох чуть не выскользнул, потянул за собой, ныряя в прореху между киосками. Они остановились под навесом, там, где по углам уже затесались люди с такими же кульками. — Ладно. И как его теперь… — Сейчас, подожди, — Немо потянулся к его конвертику и в несколько ловких движений отвернул одну из складок так, чтобы наружу показалось содержимое. — Вот, теперь просто кусай.       Яков вгляделся в янтарного цвета орехово-медовую смесь. Пахло приторно, выглядело, в целом, так же. Немо, кажется, старался не смотреть на него слишком часто или, хотя бы, не совсем явно, но у него совершенно не получалось. Для верности Яков взглянул на Немо, как бы переспрашивая, надо ли оно ему, но тот только кивнул, слегка приподняв брови, мол, давай уже. Чуть поморщившись, Яков всё же откусил и, распробовав, вскинул на спутника удивлённый взгляд. — Не так и сладко, больше даже кисло, — заключил он. В самом деле оказалось очень недурно и, наверное, он мог понять, почему Немо тоже понравилось. От этих мыслей дёрнуло улыбнуться. Хотя о состоянии перчаток, измазанных по неосторожности в липком мёде, думать было страшно. — Спасибо.       У Немо от вида чужой улыбки зачастило дыхание и потеплели щёки. Потому что Яков слишком редко улыбался искренне, и, даже не зная, что именно стало причиной для улыбки, просто быть рядом в такие моменты было и волнительно, и приятно, и вообще…       Ещё треть излома они молча наблюдали за тем, как на соседней с Рыночной площади пустели прилавки, как местные рабочие переносили их с места на место, и как на освободившемся пятаке эти же рабочие камнями выкладывают круги. Потом в круги нанесли палок и длинных веток. — Костры? — спросил Яков, оперевшись на деревянную балку. — Тут жгут? — уточнил он, очевидно имея в виду бытовавший в южных землях запрет праздничных костров в черте города. — Видимо. Хотя я тоже немного удивлён. — Может, потому, что у них тут всё каменное? И дороги, и фундаменты — нечему гореть. — Ну, магазины и мастерские, которые не в домах, почти все деревянные. — Поэтому они все на Рыночной, а тут, смотри — один камень. — Ладно, убедил, — согласился Немо, действительно не обнаружив вблизи ни одного деревянного сооружения кроме лёгких переносных каркасов палаток.       Они постояли так, ещё немного, пока рабочие не закончили приготовления. Всего костров должно было быть четыре. — А зачем… — Яков…       Они заговорили одновременно. — Что «зачем»? — переключился Немо, внутренне радуясь тому, что вовремя остановился. Яков глянул на него как-то подозрительно, но всё-таки продолжил. — Зачем на Самайн жгут костры? — Ну, традиция вроде как. — Да ты что? — Яков выплёвывал по отдельности каждое слово. — А я думал, это так, просто. Я про смысл — в кострах он какой? — Так же, как и у всего остального в Самайн, — Немо как-то неопределённо повёл плечом, — злых духов отгонять. А ещё для очищения. — Жертвоприношение? — несколько неуверенно уточнил Яков после недолгого размышления, и Немо, ошарашенный, вопросительно изогнул бровь. — О чём ты думаешь?! Конечно, нет! Считается, что когда проходишь между кострами, их свет выжигает всю хворь, которую успеваешь подхватить, пока в поле работаешь. И с животными тоже так — если их провести, значит, зиму переживут. Есть ещё всякие, странные, — он смолк, но Яков одним взглядом потребовал продолжения, и Немо не смог отказать. — Ну, скажем, если венок через костёр кинуть — можно избавиться от невзаимной любви. Но при этом, если венок загорится, то вообще больше любить не сможешь. Ещё если от костра зажечь свечу и поставить на пороге дома — это будет защитой от рогатых бесов. — Рогатых бесов? — растерянно скривился Яков. — Это как-то связано с Рогатым Богом?       Немо задумался. — И да, и нет? Не знаю, просто где-то в это верят, а где-то Рогатого вообще богом не считают. Бесы это как бы противоположность рогатых ду́хов. То есть, ну, — он скосился на Якова, проверяя, слушает ли тот, — если ду́хи — это проявление силы Рогатого, то бесы — это те ду́хи, которые по какой-то причине перестали ему подчиняться. Они приносят с собой тьму и холод. Потому что Рогатый Бог это про то, что с весной возвращается жизнь, про обновление. Когда бесов слишком много, жизнь уже не возвращается. — Я видел здесь подсвечники на порогах. — Неудивительно, тут лес вокруг города, а люди, как мы уже выяснили, суеверные, — расслабленно улыбнулся Немо.       Скоро тени от зданий застелились по площадям и улочкам, становились всё длиннее, пока, вдруг, не сливались друг с другом. Солнце катилось к западному горизонту, окрашивая небо рыжим и розовым. Исчезали в сумерках шатры и палатки, сворачивались последние лавочки. Торговцы пересчитывали лири в своих кошелях, сгружали в лотки нераспроданное. Хрустели, растворяясь в полутьме жилых улочек, набитые добром корзинки в руках горожан. Оставшиеся музыканты тянули последние аккорды.       И вдруг ожили дома. В окнах как-то неровно, суетливо замелькали огоньки, и скоро некоторые из горожан снова показались на улице. Немо и Яков, как и в прошлый раз, потратившие неоправданно много времени на то, чтобы найти пригодную для книги бумагу, впрочем, безуспешно, спешили в швейную мастерскую, когда мимо них пронеслась орава ребятишек, все — с кульками наперевес. Яков проводил их взглядом и обернулся к Немо, но тот только состроил недоуменное выражение лица.       В мастерской их встретила та же девушка, что принимала их заказ. Она двигалась быстро и с умением бывалого мастера расправляла складки накидки, но по её тону оказалось нетрудно догадаться, что она была порядком раздражена тем, что её задерживали. Когда они оказались на улице, а дверь мастерской у них за спинами щёлкнула скрипучим замком, Немо неловко повёл рукой, с которой мастерица практически сорвала лоскутный узел. — Суровая какая, — в каком-то осадке выдохнул он, — Что я ей сделал? — Ну, видишь, не всех твоё личико пробирает, — сказал Яков, как-то совсем наигранно поморгав по-щенячьи.       И, ду́хи, Немо был почти близок, чтобы на это подтрунивание со всей серьёзностью ответить «А тебя?» Наверное, этот долгий день, в конце концов, добьёт его.       В сгустившейся темноте они наугад петляли по улочкам, надеясь за каждым очередным поворотом увидеть одну из площадей. Склянки было решено завернуть, как в мешок, в новые плащи, и они мерно позвякивали в такт шагам. Площадь в итоге они нашли по гомону. И хоть здесь собралась едва ли четверть от тех, кто был на ярмарке днём, несомненно, было даже слишком многолюдно для тёмного и холодного осеннего вечера. Люди сидели на лавках и столах, оставшихся от дневных торгов. У многих из них были кули, как оказалось, с едой, и тогда Немо понял, куда же торопились встреченные ими дети. Здесь же нашлись и музыканты, некоторых из которых они сегодня уже видели. И в тот самый момент, когда они с Яковом единогласно решили подойти поближе, один из дровяных шалашиков вспыхнул. Яркие языки взметнулись высоко, к самой синеве и, чуть успокоившись, заплясали, разбрасывая во все стороны горячие искры. За первым костром зажгли и второй, а за ним и два оставшихся. От них тянуло теплом, и, наверное, только в этот момент стало понятно, как близка зима. Заиграли музыканты — один с лютней, другой с дудочкой, начали, подыгрывая друг другу, какую-то простенькую, но заводную мелодию — и с лавок, цепляясь друг за друга, поднимались на танец те, кто посмелее и у кого после ярмарочного дня ещё были силы танцевать. Те же, кто оставался на местах, раскладывали на своих полотнищах принесённые кушанья — ломти свежего хлеба, печёные овощи и фрукты, солёную рыбу — и угощали друг друга. Кто-то умудрился притащить пузатые бочонки с домашними пивом и сидром и черпушки к ним.       Толпа танцующих пополнялась, и тени их, полупрозрачные, словно ду́хи, неистовствовали на стенах окружающих площадь зданий. Мимо, к кострам, проходили те, кто, по-видимому, не собирался задерживаться. Они зажигали свечи и, устроив их в репах или тыквах, уходили прочь. Уже скоро в подсвечниках на порогах многих домов в тёмных улочках, как светлячки, теплились на тонких восковых ножках рыжие огоньки. Кто-то из особо неуклюжих танцующих всем весом налетел на Немо, оттолкнув его к одной из лавок, и он потянул Якова за собой. Там, окружённые людьми всех возрастов, хозяйничали две женщины — одна, в чепце и с лёгкой горбинкой на носу, раскладывала перед своими гостями ломти хлеба с полосками засоленной рыбы на них, а другая, чуть повыше, но с такой же горбинкой, почти плоской ложкой укладывала поверх них какую-то овощную намазку. Ломоть достался и Немо, которого дама в чепце увидела первым, и парень, разумеется, протянул половину Якову, несмотря на его сопротивление намерению Немо накормить его чем-то пахучим уже второй раз за день. — Хозяйки, а каждый год у вас такое празднество? — поинтересовался Немо, когда женщины, накормив гостей, наконец, и сами уселись за стол. — Неместный? — уточнила та, что пониже. Немо кивнул, и она по-доброму улыбнулась. — Оно и видно. Сейчас уже каждый год, но это вот, последние годин семь, получается. — Семь и есть, — вмешалась вторая. — Как новый бурмистр пришёл, так все праздники у нас и прекратились. Ну, как-нибудь уж своими силами справимся. Так что вы не подумайте, — она окинула взглядом и Якова тоже и, кажется, на несколько мгновений растерялась, но всё же продолжила, — город у нас хороший. — Да хороший, хороший. Ещё б не скряга этот, так вообще бы чудесно жили, — подхватила первая.       Мелодия музыкантов сменилась с весёлой на тягучую и тоскливую, люди запели. — Это тоже праздничная? Какая-то она невесёлая, — почти шёпотом заметил Яков. — Это про Яху-реку и её возлюбленного Седки. — У реки — возлюбленный? — со скепсисом в голосе уточнил эльф. — Ну за вами же присматривает Луна? Не вижу противоречий, — парировал Немо и продолжил. — Она не праздничная, просто там всё произошло в Самайн. Седки и речная дева Яха любили друг друга, но в Самайн было так холодно, что она замёрзла и им пришлось расстаться. Они надеялись снова встретиться весной, но Седки не пережил зиму — его на охоте загрызла снежная ревка. И когда Яха весной очнулась, она поспешила к его дому, но его там не было. Она его искала, а когда узнала, что он умер, навсегда обратилась рекой, а ручьями заплакала о нём. И вот, якобы, весенние ручьи — это яхины слёзы. — Да уж, совсем как-то не по-праздничному. — Как есть. — И это что-то должно выражать? В чём идея вообще? — Не знаю, честно. Вечная любовь, наверное? Она же каждую весну о нём плачет.       Яков нахмурился. — А летом — не плачет? А осенью? Какая-то она тогда не очень вечная. У нас вот, — он скосился на Немо, — есть тоже, вроде про вечную любовь. До того, как появились день и ночь, Луна и Солнце вместе жили на небе, а потом им пришлось разделить сутки пополам, и каждый присматривал за своей половиной. Они были в разлуке, но во время затмений они снова встречаются, и во всём мире становится темно, потому что для них в этот момент не существует никого, кроме друг друга. Вот тут понятно — вечная любовь, — Яков пытался звучать уверенно, но всё это казалось ему до того неловким, что покраснели уши. Впрочем, Немо, кажется, этого совершенно не замечал, сделавшись каким-то странно задумчивым. — Красиво, — наконец изрёк он, снова, по-видимому, вливаясь в разговор. — И вы в это прямо верите? В смысле, это было в действительности или как? — Детям рассказывают, что так и было. — А на самом деле? — А на самом деле у меня — и не только у меня — есть свои мысли на этот счёт. Но, — Яков замялся, — скажем так, при старейшинах такого лучше не говорить. — Разве есть что-то, что ты не можешь доказать? — Немо усмехнулся, как-то совсем по-доброму выглядывая из-под полуприкрытых век. — Не вижу смысла подставляться, пока нет весомых аргументов.       Им удалось уйти с праздника ещё почти излом спустя, когда все рассказы о городе и местных обычаях у принявших их хозяек закончились. Паренёк, на вид ненамного младше Немо, вызвавшийся по просьбе той, что повыше, хозяйки проводить их до постоялого двора, вёл по самым широким улицам, тем, которые освещали заточённые в пыльные стеклянные клетки редкие огоньки. В неприкрытых ставнями окнах мелькали блёклые отсветы, на многих порогах стояли укрытые от ночного ветра прозрачными куполами горящие свечи. Парень привёл их туда, где, по его словам, всегда найдётся ночлег. Постоялым двором оказался неприметный домик на самой западной окраине, затерявшийся среди таких же невысоких и дышащих теплом строений. Старые оголившиеся по осени деревья чёрными громадинами нависали над таверной. Рядом не было ни конюшни, ни хотя бы сарая или амбара, и тогда стало понятно, почему даже в ярмарочный день здесь должно было остаться свободное место. Их сопровождающий с радостью принял предложенный за помощь медяк и поспешил обратно, на праздник.       Оказавшись внутри, и Яков, и Немо поёжились, как будто стряхивая с себя холод улицы. В таверне было не просто тепло — жарко, не зря в камине полыхало, точно в дварфийском горне. За несколькими из столиков сидели шумные и повеселевшие от питья постояльцы. Под потолком, на подвешенном цепями деревянном обруче прогорали оплывшие уже свечи. За стойкой хмурый рыжебородый мужик разливал по чаркам что-то наверняка страшно хмельное. Завидев гостей, он окликнул кого-то с другого конца зала, и из тени, так плавно, будто сама она была её продолжением, выплыла высокая румяная девушка с подносом наперевес. Старые половицы поскрипывали у неё под ногами. — Светлого Самайна, дорогие гости. Вы к нам за ночлегом или только на ужин? Сегодня у нас отличное рагу с тыквой, — голос у неё был чуть хриплым, как если бы она слишком долго говорила на повышенных тонах, но звучал радушно. Увидев её вблизи, Немо подумал, что, возможно, погорячился, обозначив её «девушкой» — перед ними была не иначе как взрослая женщина. — И Вам светлого Самайна, танна, — Немо на секунду остановился, пытаясь по лицу собеседницы понять, угадал ли он с обращением. Уголки её губ чуть приподнялись, и он продолжил. — Нам, на самом деле, и того, и другого. А если у вас на несколько дней можно остановиться, то вообще замечательно, — он обернулся к Якову, но тот то ли действительно не слушал, отвлечённый разглядыванием здешнего интерьера, то ли усиленно изображал незаинтересованность в разговоре. — Конечно, можно, — танна только шире улыбнулась, — сейчас, только поднос оставлю, — она так же плавно вернулась к стойке, переговариваясь с мужчиной, вероятно, о новых гостях. Возвращаясь к ним, она пыталась нашарить что-то в складках чуть заляпанного по подолу передника и, порыскав ещё немного, она выудила из широкого кармана связку ключей. — Пройдёмте, комнаты у нас наверху.       Второй этаж, по сравнению с первым, показался каким-то скукоженным. Потолок здесь был совсем низким, а коридор — узким. И всё же, из стен выглядывали, как цветы на металлических стеблях, плафоны. Только в двух из них горели свечи, но даже так, несомненно, жилой этаж выглядел уютно. Со стороны лестницы просачивался чуть дрожащий тёплый свет, который золотистым ковриком укладывался перед первыми на этаже комнатами. — У нас сейчас не все комнаты свободны, так что одиночные не предложу. Остались с двумя малыми ложами и с одним большим, — она обернулась к Немо, но он почти этого не заметил, зато услышал, как Яков позади него, видимо, от возмущения поперхнулся воздухом. — С двумя, — попросил Немо, и танна, совсем, кажется, не обратившая на его неловкую заминку внимания, повела их дальше, вглубь этажа, позвякивая ключами в поисках нужного.       Она остановилась ещё на пару мгновений, снимая ключ со связки, и вот, наконец, распахнула перед гостями дверь комнаты. Здесь не было ничего лишнего — две кровати, белеющие в почти полной темноте застеленными простынями, большой ларь меж их изголовьями, а рядом с одной из кроватей ещё один, только намного меньше. Над каждой кроватью — по полке, у одной из стен — невысокий с красивыми ножками стул, непонятно, откуда и зачем здесь взявшийся, да подсвечник на широком подоконнике. Из окна в комнату пыталась влиться густая вечерняя темнота, но деревянные створки надёжно удерживали её снаружи. Женщина прошла внутрь и, снова покопавшись в практически, видимо, бездонном кармане, достала маленькое огниво. Через мгновение весёлый огонёк заплясал на кончике свечного фитиля. — Вот, — танна обвела комнату рукой, — устраивайтесь. Спуститесь к ужину сейчас или позже?       Яков и Немо коротко переглянулись, и последний ответил, как обычно, за обоих: — Позже придём, — он вдруг округлил глаза и легонько похлопал по сумке. — Хотя давайте я сейчас схожу, расплачусь.       Немо оставил склянки на одной из кроватей и вместе с танной вышел прочь из комнаты. Едва дверь за ними закрылась, Яков выдохнул как-то совсем отчаянно.       Она предложила им ложе на двоих.       Это, конечно, ничего не значило — в конце концов, останавливаются же здесь семьями. Да и окажись этот вариант единственным, ничего бы не поменялось — они бы, как и обычно, легли, развернувшись в разные стороны.       Ничего бы не поменялось?       Яков поймал своё блёклое отражение в окне и немедленно отвёл взгляд. Он чувствовал себя ужасным идиотом.       Пока Немо не было, он успел умыться остатками воды из фляги, сложить вещи и даже переодеться из походного в чистую рубашку и теперь просто листал свои записи в надежде отвлечься от глупостей. Впрочем, главная глупость, будто учуяв это, совсем скоро вернулась в комнату. — Оплатил пока четыре дня. И ужин, — Немо сдвинул мешок со склянками ближе к изголовью и уселся на кровать. — Там откуда-то столько народу завалилось — ещё стола три заняли. — Думаю, это не предел, — Яков отложил книгу, обернулся к собеседнику. — Хозяйка же сказала, что к ним не только на ночлег приходят. — Хозяйка? — Ты сам назвал её «танной», да и она явно здесь не просто прислуга.       Немо закивал. — Ага, у них из прислуги только повара на кухне. — Это она тебе сказала? — Муж её, который за стойкой стоял. — Это её муж?! — Ну да? — Просто они… — Яков чуть прищурился. — Не знаю, как сказать…       Немо задумчиво уставился в пол, пытаясь подобрать слова к той мысли, которую они с Яковом, похоже, делили на двоих. — Они какие-то, как будто из разных миров, — в ответ Яков закивал.       Народа в зале действительно оказалось больше, чем было до этого — и откуда только столько набралось. Среди собравшихся по тем или иным признакам было легко выявить тех, кто приехал издалека — то наверняка были здешние постояльцы. Но и местных было не меньше. Видимо, местечко и правда славилось своей кухней.       Неприметный стол в самой глубине зала оказался занят дварфами, которых парни днём видели у оружейного прилавка, а потому пришлось занять соседний. Было шумно, и ни одной нити этого шума почему-то не удавалось ухватить — всё слилось в одно невнятное хрустящее и стрекочущее бормотание. А ещё пахло. Пивом, свежей южной грушей, домашней пищей и много чем ещё, и эта смесь растворённых в тепле зала ароматов почему-то внушала Немо чувство безопасности. Яков же… Был напряжён. Нет, точнее, он был настороже — у него были сильнее обычного вздёрнуты уши, а рука, на всякий случай, легла на пояс — Немо знал, что напарник каким-то образом цепляет на ремень единственный свой кинжал, который считал, скорее инструментом, нежели оружием; тем не менее, именно на него Яков, по-видимому, рассчитывал как на оружие последнего шанса. Впрочем, Немо, пожалуй, не смог бы припомнить ни одного случая, когда Якову пришлось бы использовать в бою что-то кроме магии и алхимических растворов.       Едва они успели усесться на места, рядом их столом возникла хозяйка. Женщина поставила перед ними большое блюдо с нарезанным крупными кусками рагу — даже для двоих порция казалась слишком большой. Над столом теперь поднимался горячий и пряный аромат приправленного какими-то пахучими травами печёного мяса. — Не знаю как тебе, — Яков задумчиво потыкал вилкой, вроде бы, кабачок, — но мне кажется, что после этого можно, в целом, до самого Йоля не есть. — Я, когда сказал, что нам на двоих, думал, конечно, что будет много, но не настолько, — Немо осмотрел наколотые на зубчики кусочки. Прожевав, он поднял взгляд на эльфа. — Слушай, а очень даже. Всё хорошо, — уточнил он на всякий случай и понадеялся, что Яков, как это бывало раньше, не откажется от еды, ссылаясь на её потенциальную опасность. Не хотелось ни голодных обмороков, ни оставаться с исполинской порцией один на один. Яков, кажется, всё-таки чуть расслабился и приступил к ужину.       Спустя некоторое время в таверну вломилась шумная и развеселённая толпа. Впереди всех шли хохочущие музыканты, — трое — каждого из которых хозяйка тепло приветствовала. Какая-то бодрая и легкомысленная мелодия пьянящей дымкой расползлась по залу. Все с большим любопытством рассматривали тех, кто через маленькую дверцу смог протащить праздник прямо сюда, в таверну, и даже один из дварфов вынырнул из полутени, чтобы получше рассмотреть новоприбывших. Гости, вслед за музыкой, растекались по таверне, осаждали хозяйскую стойку, наперебой выкрикивая заказы, те, кто пошустрей, занимали ещё пустые места за столами, остальным же оставалось бездумно болтаться в свободном пространстве душного зала, и Немо подумалось, что хозяева в такие шумные вечера, должно быть, жалели, что второй этаж полностью занят комнатами для постояльцев.       Народ шурхал и смеялся и шум это был обволакивающим, почти осязаемым. Впрочем, угрожающим он, пожалуй, не был. Это были звуки праздника: топот ног, стук бокалов, смех — звуки человеческого счастья. Музыканты, прерывавшиеся на выпивку, развеселённые оторвались от кружек и, кажется, собирались снова начать играть. Лирист вжал клавиши и провернул колесо. Ярко разукрашенная лира загудела, сначала неуверенно, как будто наугад, а потом ещё и ещё. Гости зашарили глазами, выискивая источник звука. И тогда, кивнув товарищам, музыкант, уже громко и наверняка, начал мелодию. Её подхватили скрипачка и флейтист. Они, должно быть, были уже хорошо сыграны, раз понимали друг друга по одним только едва заметным кивкам. Гости, подпиравшие стены, отлипали от них и двигались к центру зала. Какой-то молодой человек, с двух сторон окружённый девушками в пышных юбках, приблизился к столу, и Яков с какой-то невообразимой скоростью устроил руку на спрятанном за поясом кинжале. — Мы у вас оставим? — спросил он и, не дожидаясь ответа, поставил свою и обеих спутниц полупустые кружки на стол. — Ага, спасибо. Вам счастливого Самайна.       И они ушли — девушки под локти оттащили кавалера туда, где уже вовсю танцевали. Яков проследил за ними взглядом и, чуть погодя, отнял руку от оружия. — Дикость какая, — как-то возмущённо прокомментировал он. — А если мы их отравим? Хмель совсем мозги отбивает? — А ты за кинжал схватился — собирался поножовщину посреди праздника вершить? — усмехнувшись, спросил Немо. — И потом, не мы, а ты их отравишь. У меня, как ты заметил, немного другие методы. — Мои взрывные флаконы — твои методы, ага. — Ну хватит тоже, как будто я ничего больше не умею, — Немо изобразил на лице подобие обиды, и Яков, кажется, сдался. — Ладно-ладно, мы друг друга поняли. Но оставлять кому-то съестное это всё равно дурость. — Зато ты, видимо, из всех, кто тут есть, — Немо обвёл гудящую толпу рукой, — показался им самым честным и ответственным. — Чудо водных процедур, — пожал плечами Яков, — желаю и тебе к нему приобщиться. — Всё так плохо? — почти всерьёз изумился Немо. — Просто ужас, — эльф беззлобно улыбнулся, возвращаясь к рагу.       Немо ещё раз окинул таверну взглядом — толпа у самой стойки почти растворилась. Парень поднялся с места. — Что тебе взять? — поинтересовался он у спутника. Тот вопросительно изогнул бровь. — Ну, выпить. — Ты собираешься пить? — скептически изрёк он. — Я не собираюсь пить, но сильно сомневаюсь, что у них есть травяной отвар. Так что тебе? — Я не знаю. Что-то некрепкое. После чего не будет плохо? — Посмотрю, что есть.       В некоторых вопросах Яков был склонен доверять Немо. По крайней мере в вопросах еды. Когда они только встретились, Яков и подумать не мог о том, чтобы допустить спутника к готовке, к дежурству ночью — вообще ко всему, что касалось его безопасности. Он просиживал всю ночь и вырубался под самое утро, а потом неизменно подскакивал спустя каких-то пол-излома — и неважно, главное, чтоб раньше Немо. Правда оказалось, что в таких условиях нормально работать не может даже эльфийский организм, и пришлось делегировать попутчику сначала готовку — пока ещё под наблюдением, но всё же — а потом и ночное дежурство. Но за месяцы совместно пережитых трудностей Немо не дал, пожалуй, ни единого повода усомниться в его благонадёжности, и тогда Яков сдался. Своим мыслям и своей усталости от постоянного ожидания опасности. И, возможно, эта совершенно иррациональная идея была в действительности самой разумной из возможных. Ведь жить стало проще и даже indŏ Ĭsilam cenit, хотя люди, наверное, сказали бы, что дышать стало легче. И теперь… да, Яков был склонен доверять Немо.       Яков доверял ему. Пожалуй, даже слишком. И от осознания этой славной оплошности каждый раз хотелось покрепче вжаться спиной в холодную стену — чтобы угомонить табуны нервных мурашек.

***

      Немо вилял между танцующими, пытаясь пробраться к стойке. То и дело его толкали и пихали утонувшие в праздничном кураже гости, из-за чего он в каком-то странном порыве схватился за бок, прикрывая не видимый под тканью рубахи шрам — напоминание о недавнем инциденте. Когда всё это случилось, Яков сказал, что залечить бесследно, так, как это делают эльфы, на человеке не получится, хотя, по правде говоря, это было меньшим из того, что беспокоило Немо в тот момент.       В какой-то степени он безусловно завидовал всем этим людям вокруг. Подходили к концу последние приготовления к зиме, и в этой недолгой передышке между осенней жатвой и первыми морозами, можно было наконец позволить себе расслабиться и раствориться в этом приливе хотя бы на день. Местные, чья кожа от долгих и удушливых рабочих дней под палящим солнцем покрылась матовой бронзой загара, были, как один, улыбчивы и приветливы. Ни одного старого лица Немо не заметил среди ликующей толпы — те все, видно, попрятались по домам, едва успели истлеть первые поленья в ритуальных кострах. А молодость, как это водится, продолжала гулять и кутить по улицам и питейным до поздней ночи. Но даже её запала не хватило бы надолго, и ещё до первых рассветных лучей все они вернутся в свои дома, как возвращаются в большое море ласкающие берег волны. Немо тоже хотел бы вернуться домой, если бы он только знал, куда возвращаться. «Помнил. Не знал, а помнил», — правил он себя в мыслях и неизменно натыкался на мысль, которая так и напрашивалась. Если ему было, куда возвращаться, как же он оказался один в сыром и холодном подземелье тогда, когда Яков нашёл его? Люди не любили магию, не любили покидать свой — человеческий, во всех смыслах — мир ради сомнительного и, зачастую, смертельно опасного опыта. За чем же тогда Немо, или тот, кем он был до того, как проснулся собой, пришёл туда и что оставил позади?       Иногда Немо отчаянно хотелось верить, что там, за рубежом, который не в силах была преодолеть его память, осталось что-то тёплое. Остался дом, остались родные и друзья. Но сразу после этих мыслей его настигала эфемерная горечь потери — потери того, чего на деле, возможно, и не было. Это была странная, обжигающая изнутри боль. И даже так, Немо снова и снова возвращался к этим мыслям, предпочитая болезненные поиски хоть каких-то намёков и подсказок признанию поражения.       Светлая мелодия струилась меж пальцами, скользила по лоснящимся прядям девушек и блестящим пуговицам на одеждах их кавалеров, и Немо, ощутив, какой странный диссонанс выходил у этой лёгкости с его тяжёлыми мыслями, постарался задвинуть их куда-нибудь подальше. У него ещё обязательно будет время подумать об этом.       Хозяин за стойкой шутливо о чём-то спорил с парочкой уже порядком подвыпивших мужчин. Те, кажется, утверждали, что вино из Южных Портов ничем не отличается от местного. Или, наоборот, разительно отличается? Всего содержания беседы Немо всё равно не мог расслышать, да и ничего толком не смысля в качестве выпивки, не горел желанием вникать. Он махнул рукой, привлекая внимание хозяина, и тот, всё ещё посмеиваясь, оторвался от разговора. — Здравствуйте, танн, — в ответ мужчина добродушно кивнул. Вблизи он выглядел, пожалуй, не таким суровым, каким показался до этого. — Не подскажете, что есть? — А мы для гостя всё найдём, — в раскатистом голосе слышалась улыбка. — Ну, уж если предлагать, то вино у нас есть, — он мельком глянул на своих предыдущих собеседников, но те уже успели присесть на уши молодому пареньку, который, кажется, тоже планировал купить выпить и который явно успел пожалеть об этом своём решении, — есть настойки, есть медовуха. А какое пиво! У нас же лучшее пиво во всех южных землях! Ну, есть и покрепче, конечно.       Немо, однозначно впечатлённый таким радушием, всё же примирительно вскинул руки: — Нет-нет, спасибо, пива будет за глаза. Что-нибудь некрепкое у Вас есть? В смысле, — он на секунду остановился, неловко улыбнувшись своей попытке объясниться, — легче, чем пиво?       Хозяин наигранно отмахнулся: — Ну, скажешь тоже! У нас пиво — как пушинка лёгкое, — он отвернулся к одному из бочонков, подставил кружку и отвернул кран. Что-то внутри пшикнуло, и через мгновение медово-янтарного цвета отвар заструился, пузырясь, по стенкам. Наполнив кружку, мужчина поставил её перед Немо и потянулся за следующей. — Что скажешь, лить вторую? — А может всё-таки есть ещё что-то? — уточнил Немо, шаря по карманам в поисках монет.       Мужчина за стойкой ловко прошёлся светлым платком по внешней поверхности кружки. — Так, ну, — он взглянул на стройный ряд пышных бочонков у себя за спиной, — могу ещё грушевый сидр предложить — он слабенький совсем, но с отдушкой. — Давайте тогда его, — Немо наконец выудил из кармана россыпь медяков и, отсчитав, сколько нужно, выложил на стойку. Он подхватил обе кружки, и в нос ударили, переплетаясь, сворачиваясь в петли и снова расходясь, запахи грушевого сока, орехов и терпкого чёрного хлеба. — Спасибо большое! — бросил он уже вполоборота. — Будь здоров! — догнал его раскатистый ответ.       Мелодия уже успела смениться следующей, более тягучей и выразительной. Немо точно не знал её, но отчего-то казалось, будто чего-то в ней не хватает. Флейта и скрипка перекрикивали друг друга, и в попытке уследить за их перепалкой слушатель мгновенно терял меланхолично гудящую на фоне лиру. И, сосредоточившись на одном её звучании, Немо не смог уже отвлечься - так и продолжил, уворачиваясь по возможности от острых локтей и тяжёлых шагов празднующих, двигаться сквозь толпу туда, где оставил напарника.