Ты сказал, что не уйдешь, хëн

Чан аккуратно накрывает пледом дрожащего младшего и гладит того по плечу, успокаивая. Садится рядом и смотрит, как Чонин, прижав ко рту сцепленные в замок пальцы, дрожит зажмурившись. Так хочется его прижать к себе, крепко обнять и пообещать, что с ним больше ничего не случится, но Чан останавливает этот порыв, поднимаясь с постели и направляясь в сторону двери. Запястье обжигает прикосновение холодных пальцев, и парень резко наклоняется к постели, всматриваясь в полумраке спальни в огромные напуганные глаза, на дне которых плещутся слезы. Чонин не позволял себе плакать при старшем, но предательские слезы невозможно было спрятать. — Что такое, малыш? — Чан беспокоится за младшего. Очень сильно беспокоится. А тот словно подливает масло в огонь его терпения, продолжая молчать и неотрывно смотреть. — Что-то болит? Чан свободной рукой касается лба младшего под его неровный выход, взъерошивает волосы и давит улыбку. Получается не очень, но он надеется, что при тусклом свете это не так заметно. — Не уходи, хëн, — просит Чонин, и у Чана сердце падает вниз. В первый раз его просят остаться. В первый раз смотрят так преданно и благоговейно, точно зная, что здесь не обидят, не причинят боль. Чан закрывает глаза, но всего на мгновение. В груди смешиваются непонятные эмоции. Это радость из-за того, что его хотят задержать, держат крепко-крепко и не отпускают, но ее разбавляет страх. Липкий и неприятный. Как копоть, оседающая на стенках его сердца. Ее не уберешь так просто. Чан снова садится на постель и просит Чонина отпустить его руку, потому что: — Я никуда не уйду. Только отпусти, пожалуйста, у меня уже рука болит. — Чан хочет пошутить, но увидев страх и неловкость в глазах младшего мысленно бьет себя по лбу. Чонин успокаивается через какое-то время. Чан понимает, что тот уснул, по мерному дыханию и расслабленной позе. До этого Ян был больше похож на натянутую до предела струну. Того и гляди, тронешь — порвется. Но Чонин не рвался. Прошло столько лет, а он все не рвался. Не ломался, постоянно терпя насмешки и издевки от одноклассников. Только приходил иногда по вечерам к Чану и оставался у него до самого утра. — Хëн, я не понимаю, — шептал он в плечо старшего в один из таких вечеров. — Ну неужели то, что мне нравятся парни, значит, что со мной можно вот так вот? Я же ничего плохого не сделал им, хëн... И Чан не понимает. Да, он такой взрослый и образованный, но не в состоянии понять подростков, чей разум заполонила жестокость к тем, кто на похож. К тем, кто отличается. Чан сумел избежать такого исхода. Он просто очень старательно скрывал свои предпочтения в старшей школе, почти ни с кем не общался и был полностью погружен в учебы. И если кто-то из его друзей не спал ночами и наслаждался очередной стонущей под ним девушкой, Чан готовился к новому учебному дню. Задрот, может кто-то сказать. Но в свое время такое поведение очень помогло ему. А Чонин... Чонин не такой. Совсем не такой. Он не может не общаться с десятком людей, не может двадцать четыре на семь сидеть в своей комнате за уроками и уж точно не может скрывать свои чувства. Он еще малыш. Совсем крошечный, как думает Чан, потому что свернувшись калачиком и положив голову на грудь старшего, напоминает фенька, на которого так похож. Чан помнит день, когда Чонин пришел к нему и сказал, что пригласил мальчика из параллельного класса на свидание, за что его высмеяли практически перед всех параллелью. А еще помнит, как через несколько дней все тот же Чонин пришел к нему с разбитой губой и синяком на правой скуле. Ян сначала отнекивался, мол, упал, но от Чана ничего нельзя было утаить. Потому что правда была написана на лице. Над Чонином издевались. Обзывали в коридорах, толкали при выходе из класса, перепрятывали рюкзак, а в личном шкафчике постоянно были записки со словами, от которых становилось ужасно плохо. Сначала Чонин рвал их, потом просто выкидывал. Сейчас же он словно хранит их, кидая в верхний ящик комода, когда приходит домой. Это его личный ящик Пандоры. И Чана тоже. Потому что: — Хëн, не трогай! А потом: — Ты ведь не думаешь, что все, что они написали, правда? Чан сдувает со лба Чонина челку и тихонько привстает на постели, чтобы не разбудить младшего. На цыпочках выходит из спальни и направляется в кухню. Ставит чайник и заваривает кофе. Садится за небольшой столик и делает первый глоток. Горячая жидкость обжигает горло. Чан действительно не может понять этих подростков. Увидев сегодня Чонина, сидящего под дверью, такого маленького и уязвимого, с рассеченной бровью и опухшей щекой, он подумал о том, как вообще можно его ударить? Чан бы быстрее отрубил себе руку, чем причинил боль младшему. Чан вспоминает все те моменты, когда они с Чонином засиживались допоздна, смотрели фильм, а после младший засыпал у него на груди. Помнит, как ужасно хотел его поцеловать, но не мог. Постоянно останавливал себя от ненужных мыслей, говоря себе о том, что так сделает только хуже. Опомнись, Чан, подумай о мальчишке. Ты сделаешь только хуже, если не сможешь держать себя в руках! Чан чувствует, как по щеке течет одна маленькая слезинка, а в горле встает ком. Мысли в его голове только о Чонине. Так хочется его прижать к себе, крепко обнять и пообещать, что с ним больше ничего не случится, но... Чана опережают. Он чувствует, как сзади к нему прижимается Чонин, крепко-крепко обнимает худыми руками поперек живота и утыкается носом между лопаток, вдыхает его запах. Чан замирает. А потом слышит: — Ты сказал, что не уйдешь, хëн. Парень поворачивается к Чонину медленно, стараясь не расцепить его объятия. Наклоняет голову к нему и берет небольшое лицо в ладони. Он не видит лисьего прищура, лучезарной улыбки и очаровательных ямочек, но именно сейчас обещает себе, что снова вернет их на такое родное лицо. — А я никуда и не ухожу. Я буду с тобой, — говорит Чан, а потом все-таки обнимает крепко и прижимает у груди. — Тебя никто больше не обидит, малыш. А Чонин лишь согласно мелко-мелко кивает, пряча лицо в толстовке парня и наконец дает волю слезам. Его плечи трясется, а на щеках появляются соленые дорожки. Чан стирает их, но они появляются вновь и вновь. В тот вечер Чонин остается на ночь и Чан его больше не оставляет. Следующий день они все так же проводят вместе. А уже через неделю Чан впервые видит счастливую улыбку, лисьи глаза и те самые ямочки.