Ten years in one second

Из отчёта следственной группы: … после устранения наёмника, Тоджи Фушигуро, Сатору Годжо отправился за телом Рико Аманай, но прибывшая на место происшествия группа поддержки Магического Техникума тело Тоджи Фушигуро не обнаружила, точно так же, как не обнаружила его проклятого оружия и проклятого духа. Место сражения удалось установить исключительно по следам разрушения от применения техники Сатору Годжо, а также по следам крови…

***

Последнее, что видит Тоджи — шестиглазый выблядок семьи Годжо. Последнее на что надеется Тоджи — что этот шкет все же сможет позаботиться о его сыне, поняв намёк. Даже на пороге смерти, Фушигуро не может заставить себя говорить прямо… да, что там, «говорить». Он не может заставить себя «попросить». Первое, что видит Тоджи, после своей смерти — тесную комнатушку, четыре на четыре татами. … и собственное мёртвое тело, лежащее под ногами, на расстеленном по полу целлофане. Кровь уже свернулась, кожные покровы побелели, появились первые трупные пятна. Кто-то закрыл телу глаза и спрятал верхнюю часть туловища под тонкой простыней. В углу обнаружился алтарь с курящимися над ним благовониями, правда, лишённый фотографии усопшего, но с возложенными цветами. Рядом с букетом лежало Перевёрнутое Копьё Небес, принадлежавшее самому Тоджи и, видимо, ту самую фотографию заменяющее. Сюреалистичная картина, выкручиваяющая мозги, от которой ужасно захотелось прикурить, хоть Тоджи и делал это крайне редко. Но если перед ним собственное тело, то кто же он сам? Дух? Точно не проклятье — с его-то отсутствием даже капли магической энерги, ему не вернуться даже если весь клан Зенин станет проклинать его каждый день, скопом, на протяжении десяти лет подряд. Тоджи задумчиво сжал и разжал пальцы. Обе руки на месте. Задрал незнакомую футболку — бок тоже цел. Перекатился с пятки на носок босыми ступнями, ощущая соломенную и жёсткую поверхность татами. Собственный вес, привычной тяжестью прижимал его к физическому миру, точно так же, как все органы чувств постепенно изучали окружающее пространство, возвращаясь к дизореентированному разуму. Обоняние, осязание, слух, зрение, вкус. Мир Тоджи, даже без магии был полон своего собственного волшебства. Как иначе, когда ты слышишь даже шорох облетающих за окном цветов. За дверью комнаты раздались тихие шаги. Кто-то шёл, осторожно, но не скрываясь. С шуршанием, показавшимся громом, открылась створка сейдзи, впуская в слабо освещённую комнату подростка, несущего… кажется, тело. Да, тело. Ни малейших признаков жизни. Женщина, лет пятидесяти, лицо… лицо этого трупа Тоджи знакомо. А вот лицо пацана его внёсшего, нет, хоть и ужасно кого-то напоминает. — С возвращением, Фушигуро Тоджи. Подросток явно знает с кем говорит, его сердце бьётся чуть учащенно… но отнюдь не напуганно. Тело женщины отбрасывают в угол, как ненужную сломанную куклу и тогда Тоджи никонец её узнает. Химэко Огами. Многолицая гребаная ящерица, меняющая шкуры так же часто, как сам Тоджи — призервативы. Многое тут же встаёт на свои места. Правда эта сучка крайне редко позволяла себе вытаскивать с того света не просто тело, но ещё и душу… однако какие только чудеса не творят большие или очень большие деньги. — Значит, она призвала меня обратно, — в голосе Тоджи Фушигуро не звучит ничего хорошего для пацана. — Ага, — парень усмехается, делая несколько шагов ближе, пока не встаёт вплотную к Тоджи. — Она не знала, что твоя душа и небесные путы достаточно сильны, чтобы существовать и после её смерти. Тонкие длинные пальцы обтянуты не менее тонкими чёрными латексными печатками. Они прикасаются к поясу Тоджи, ползут под футболку, оглаживая пресс. Фушигуро раздражённо перехватывает чужую кисть и сжимает так, что обычный человек должен завизжать будто резаная свинья… но вместо этого пацан лишь смотрит на него из-под длинных чёрных ресниц, даже не изменившись в лице. Только сердце чуть ускоряет ритм, да зрачки сужаются в узкие точки. Отчего-то Тоджи жаль, что в полумраке помещения слишком мало света и он не может разобрать цвет чужих радужек. Что-то внутри безмолвно подсказывает — они должны быть зелёными. — Чьё это тело? — Её сына. Но я в жизни не поверю, будто тебе его жаль. — Похуй. Главные вопросы сейчас — нихрена ты меня воскресил и кто ты вообще такой? — это единственная вежливость которую Тоджи Фушигуро готов проявить по отношению к незнакомому подростку. Лет семнадцати-восемнадцати на вид, кажется, даже младше Сатору Годжо и Сугуру Гэто. Как минимум, субтильней. — Мегуми. Имя сына противно ударяет под дых. — Меня зовут — Мегуми. Фушигуро Мегуми. Он говорит это почти по буквам, будто наслаждаяется возникшим на лице Тоджи раздраженим, вперемешку с недоверием. — Фушигуро Мегуми сейчас только-только как семь лет исполнилось. А моё тело даже разложиться не успело, чтобы он успел так вырасти. Ещё раз спрашиваю, пацан — в последний раз. Кто. Ты. Такой? — он вздёргивает чужую руку вверх и тянет-тянет-тянет, заставляя мальчишку медленно и постепенно привставать на цыпочки, чтобы плечо не вылетело из сустава. Его одежда задирается, демонстрируя изрезанное и изъеденное застаревшими рубцами тело, а так же крохотные золотые песочные часы на цепочке. — Отвечаю ещё раз — последний раз. Фушигуро Мегуми, восемнадцать лет. Подросток усмехается, не сопротивлясь, но ровно когда его сустав уже готов выщелкнуться… тело Тоджи скручивает невидимая рука, вынуждая отпустить, буквально вбивая его коленями в пол, так, что татами трескаются. — … старая сука. Тоджи вытирает тыльной стороной ладони кровь, поднявшуюся из горла и пытающуюся вытечь через рот. — Она наложила на меня условия. Не вопрос, а утверждение. — Ага. Пацан улыбается так, будто ему рассказали хорошую шутку. Они сейчас одного роста — этот наглый шкет и сам Тоджи, стоящий на коленях. — Первое условие — ты не можешь причинить вред Мегуми Фушигуро. Второе условие — ты будешь слушаться Мегуми Фушигуро, как преданный пёс, слушающийся хозяина. Знаешь, с тех пор как ты бросил нас с Цумики я много лет хотел сделать кое-что. Он лезет в карман джинс и извлекает оттуда широкую кожаную полосу с металлическими заклёпками, чтобы лёгким движением руки петлёй захлестнуть её на шее Тоджи и вставить язычок пряжки в одно из отверстий, надёжно фиксируя минимально удобный диаметр, достаточный чтобы дышать и глотать, но недостаточно широкий чтобы можно было забыть о подобной удавке. В первый момент Тоджи настолько ошарашен, что даже позволяет пацану одеть на него эту порнографию. В следующий миг, когда его взгляд наливается яростью и он тянет руку чтобы просто порвать кожаную полосу, его снова припечатывает чужой тихий, но властный голос: — Не смей снимать или срывать ошейник. Это приказ. И силы этого приказа, которой Тоджи пытается противостоять, хватает чтобы теперь впечатать мужчину уже лицом в пол. — Ах ты ж тварь… Он шипит, скребёт ногтями по татами, но то, что призвало его в этот мир, теперь накрепко вплетено и в мышцы, и в кости. Будто точно такой же монстр, как сам Тоджи удерживает его в этом унизительном положении. То, что не удалось Зенинам, теперь с лёгкостью проделывает мальчишка, какого-то черта называющий себя сыном Тоджи. — А знешь какие ещё у тебя есть ограничения? Ты не сможешь ни коим образом убить самого себя. Не рассчитывай даже на пассивное самоубийство. Думаешь было так легко вернуться в прошлое, чтобы его изменить? Куче людей пришлось погибнуть, а миру слететь с нарезки и захлебнуться в крови, чтобы гребаная Тенген раскрыла мне своё хранилище. О, нет, папочка… Пацан, называющий себя Мегуми, вплетает свои пальцы в волосы Тоджи, собирает их в горсть, вздёргивая его голову вверх и заставляя смотреть прямо на себя. У него действительно зелёные глаза — точно такие же как у самого Фушигуро. — … ты больше нигда не сможешь меня бросить.