Не будем умирать

Их окружали лишь безнадёжные кресты и плиты. Буквы, выгравированные людской горечью и болью. Бездушные, шаткие и тоненькие железные заборчики. Было достаточно тех, кого уже никто не навещал. Еловые деревья, такие колючие и противные, словно были некими часовыми на кладбище, вечно следящими за людьми. Следили они за тем, как опечаленные и жестокие существа возлагают цветы на могилы. Иногда оставляют конфеты. Такие яркие и жизнерадостные фантики посреди фестиваля отчаяния и смерти. Всё равно мёртвый уже не поест, он даже и не увидит ничего, не услышит. Позовёшь - не откликнется. — Вова... — Сорвалось с материнских уст, дрожащих, как хлипкий карточный домик. Она не отказалась от своего сына, пусть он не родной по крови, но Диляра всё равно любила его. Если бы она знала, что всё сложится именно так — постаралась бы убедить его уехать, не навещая отца. Стояла бы на своём, лишь бы он был жив. Кирилл всё же лёг в стационар. Он ожидал ареста своего старшего сына, а не смерти. Это подкосило его состояние. Наверное, теперь он винит себя, лёжа в палате и поглядывая в окно, надеясь, что всё это ему лишь причудилось от нервов. Поставив крест на своём сыне, он также приложил руку и к тому, чтобы поставить крест ему на кладбище. Марат стоял рядом с матерью, боясь даже взглянуть на могилу старшего брата. Тоже чувствует свою вину за произошедшее, ведь он так же отвернулся от него. Но винит он себя лишь немного, чуть-чуть, это ощущение почти неосязаемо. Парадокс, но пустота заполнила его, практически не оставляя места каким-либо другим чувствам. Первая его любовь погибла. Друзья, ну, или же те, кто ими казались, тоже погибли, но лишь в его глазах. Они моральные мертвецы для Марата. А любовь братская, столь крепкая, так быстро покрылась грязной кровью, тоже сгинув в неживую бездну. Кажется, он больше не чувствует себя пацаном. Не чувствует себя чушпаном. Не чувствует себя человеком. Не чувствует. Диляра вновь всхлипнула, будто бы кто-то позвал этот вселенский траур на бис. Она рыдала скромно, будто стесняясь своей боли. Боясь её. Этой поникшей женщине было ужасно тяжело, она тоже сполна хлебнула этого дикого одиночества. Её супруга нет рядом, сын стоит неподвижно, будто его и нет вовсе. Целая толпа. Куча незнакомых лиц. Все, как по приказу командира в Афганистане, сняли свои головные уборы: узористые фернандельки и тёмные петушки. От самых маленьких до... Всё ещё юных. Все они собрались здесь. Почтить память своего покойного и истинного лидера. И каждый пацан, неважно какого роста или силы, сжимал в руке яркое красное сердце, торчащее кусками во все стороны — алую гвоздику. Турбо и Зима собрали денег со всех возрастов, чтобы каждый смог хоть как-то проявить уважение к старшему Адидасу. И они шли в порядке очереди, сначала самые маленькие. Мальчишеские зарёванные лица, краснющие глаза, влажные щёки от слёз, непонимание и светлая детская печаль. Чем старше были ребята, тем сильнее они старались сдерживаться, но всё же получалось это с переменным успехом. Валера и Вахит подошли одновременно, вжимая два последних цветка в хлипкий снег, будто бы этот сомнительный жест мог придать ещё большего веса их и так тяжёлым чувствам. Диляра оглядела молодых людей одобрительно, но при этом с тревогой. Ведь они такие же, как и Вова. Юнцы, пытающиеся найти свою справедливость и правду в этом мире. Самый жестокий поиск на свете. Но всё же на этом кладбище была одна звезда. Отморозила себе все колени, выплакала все слёзы из своих добродушных глаз, покрылась снежной коркой. От отчаяния девушка водила кулаками по снегу, тяжело дышала и всё вспоминала предсмертную улыбку возлюбленного. Эту звезду, такую яркую и трагичную, не знал никто. Будто она ошиблась могилой. Сейчас все взгляды были прикованы к ней. Неземная, нереальная. Они догадывались, каждый догадывался. Связь между этой загадочной блондинкой и Адидасом была серьёзной, настоящей, искренней, нежной. Марат напрягся. Пустоту начал вытеснять гнев, но крайне ненавязчиво. — И это он ради тебя сбежать от всех решил?! — Выкрикнул подросток, недобро уставившись на Наташу. Диляра сразу же положила свои тонкие пальцы на плечи сына. — Маратик... Я прошу тебя... Умоляю. — Мать с надеждой оглядела своего сына, но боялась держать долгий зрительный контакт. — Извините... Блондинка хоть и опешила от слов младшего брата своего возлюбленного, но ничего не сказала. Лишь повернула голову в другую сторону, где встретилась с десятками любопытных и сочувствующих взглядов. Лишь один кудрявый юноша глазел на Марата. Почти что скалился, готовый рвануть к этому мелкому отшитому идиоту. Турбо действительно возненавидел его, до встающих дыбом волос на руках и озверевшему взгляду. Но он знал точно, драка — не выход. И смысла нет. Остаётся лишь жалко злиться, не зная, куда себя деть. Сдерживаться, самостоятельно обвивая тяжелейшую железную цепь вокруг своего горла, душа себя этим гневом. Вахит хотел бы что-то сделать с этим, как-то неловко тыкал кончиками пальцев в чужой бок, стараясь привлечь внимание, но получал лишь недобрый взгляд в ответ. Оставил попытки что-то предпринять. Благо, Турбо сам понимал, что не стоит переходить границы приличия. Никому от этого не будет легче. Диляра и Наташа о чём-то переговорили, оставив после своего загадочного диалога лишь не менее загадочные, но грустные улыбки на лицах друг друга. — Ребята... — Начала темноволосая женщина, пытаясь сохранить улыбку на лице, будто бы всё не так уж и плохо. Она потирала свои пальцы, немного нервничая. — Вы хотели бы зайти и помянуть Вову? Пацаны начали переглядываться между собой, будто бы им было тяжело принять решение. В итоге Зима кивнул, отвечая за весь развалившийся Универсам. Марату было противно, что в их доме, в их квартире, в самом, по сути, безопасном месте, собрались будущие уголовники. Те, кого он больше не хочет видеть и слышать. Те, кто по его мнению, виноваты в этих нескончаемых смертях вокруг него. Будто бы Адидас младший никогда не воровал, никогда не просил пацанов помочь стянуть дорогую шапку с Флюры Габдуловны. Словно это был и не он вовсе. Не он подверг своего брата опасности, без зазрения совести утверждая, что тот стоял на коленях и извинялся. Все до единого допустили фатальное количество ошибок, включая самого Марата. В конце концов, он подставил человека, по закону, невиновного. И совесть его не гложила. Он считает, что сделал всё правильно. Диляра не была готова заранее. Налить в рюмку водки и положить чёрный кусок хлеба сверху — дело секундное. Но огромную толпу мальчиков и юношей она как-то не ожидала, но не могла не предложить им помянуть их дорогого друга. В конце концов, суперов она знала лично. И хоть понимала, что её живому сыну такая компания неприятна, но всё же Вова наверняка был бы рад знать, что улица его не забыла. И не забудет. Самым оптимальным решением было сделать разных нарезок: сырных, мясных, фруктовых. Не жалко для тех, кто занимал в сердце Володи не последнее место. Да и сама она прекрасно понимала, что несмотря на всю уличную жестокость, пролитую кровь и сомнительные поступки, это были всё ещё люди. Это тоже чьи-то дети, чьи-то братья, чьи-то друзья. Просто потерялись. Пацаны собрались вокруг круглого, и явно маленького для такой компании, стола. И терпеливо ждали, не зная, что может произойти дальше. Они разглядывали роскошную люстру, крупное пианино, многочисленные фотографии, какие-то непонятные деревянные маски на стене... Обстановка совершенно непривычная. Богато. Ну, или, как минимум, финансовое положение выше среднего. И пока обеспокоенная Диляра метнулась на кухню, Валера и Вахит хотели пройти за ней. — Давайте поможем, а то как-то неловко. — Сказал Турбо, стараясь улыбнуться достаточно дружелюбно. А Вахит за ним, причастный и поддерживающий, но пока что молчаливый. И кудрявый юноша потянулся за ножом, чтобы помочь. Чтобы с помощью обычного столового прибора нарезать еду. Для своих братьев и друзей. Но Диляра видела в этом ноже будущее гипотетическое оружие. Комсомолец в очках не просто так рассказывал их семейству за столом о том, какой Туркин потенциально опасный преступник. Она сглотнула, пытаясь собраться с мыслями и быть достаточно вежливой. В это время Марату пришлось встретить Наташу на пороге квартиры, которая подошла позже всех. Девушка протиснулась среди пацанов, всё ещё испытывая на себе множество любопытных взглядов. И ей было даже немного стыдно осознавать, что она чувствует себя спокойнее с толпой незнакомых парней с улицы, чем с младшим братом своего возлюбленного. — Валера, ты лучше проследи за вашими ребятами... — Она не хотела обидеть, не хотела подать виду, что побаивается его. Его будто бы ударили кирпичом в грудь со всей силы. Не хотелось верить, что эта милая женщина решила его сторониться и считать возможной опасностью. — Понятно. — Всего лишь одно слово, но оно оказалось таким острым и неприятным. Диляра стыдливо потупила глаза в пол, прежде чем наконец заняться нарезкой сыра. — Диляра, ну Вы серьёзно? — С отчётливым отчаянием и разочарованием в голосе, спросил Вахит. И ринулся за своим другом, не желая оставлять его одного. Может, она была не права. Сама это подозревала, но всё же решала доверять своему сыну, чтобы не потерять его. Этот непосильно огромный ком злости поселился в его организме. Как множество тромбов, забивая сосуды. Турбо ощущал, что он не выдержит этого. Конечно, юноша и сам понимал, что он не был эталоном спокойствия и культуры, но при этом он всё же просто человек. Откровенно не признавал такого отношения к себе, еле сдерживаясь, чтобы не поджать губы в порыве дурацкой обиды. Не хотелось признавать, что его действительно это так задевает. Щёлкнул переключатель. Вторгся в чужую комнату, уселся за стол. Блёклое пятно света обрамило часть его лица и плечо. Никто ведь и предположить не может, какая тяжёлая и каторжная борьба царила внутри этого кудрявого пацана. Его внешнее спокойствие стоило множества усилий, попытка за попыткой вновь успокоить себя. Диляра благоразумная женщина, замечательная. Да и другие пацаны из группировки не относятся к нему негативно. Всё же было в порядке? Только клеймо всё равно больно обжигает, душит. Валера только сейчас заметил грамоту, беззаботно распластавшуюся около бессмысленных учебников и тетрадок. Почётная. Выражение лица исказилось сильнее прежнего. Открыв тонкую жалкую книжонку, перед глазами Турбо явился вечно горделивый Ленин, какие-то неважные подписи и печати, а также текст. Чёрным по белому, русскими буквами. Текст, способный заставить стиснуть зубы до боли. Текст настолько отвратительный, что вздуваются вены на руках и напрягаются мышцы шеи. Зима стоял в дверях, долго не осмеливаясь переступить порог. Лишь на секунду он взглянул на заправленную постель покойного Вовы. Едва сдержал ледяную невидимую слезу. Почему-то ему сделалось особенно грустно, когда они с Турбо переглянулись. Вахит неспеша подошёл за спину своего друга, разглядывая озадачивающий текст. Что-то внутри него тоже вскипает. Бушует всё то острое чувство справедливости, все его личные моральные ценности.

"Помог задержать особо опасного, вооружённого огнестрельным оружием, Валерия Туркина"

Среди тяжёлых юношеских взглядов, неслышных вздохов и невысказанных фраз поддержки, Вахит почему-то не мог выдавить из себя ни одного слова. Хоть его губы ощутимо дёргались в попытках издать хотя бы сдавленный звук — не выходило. Но если нет возможности сказать, то он попробует показать. Так, как он умеет. Робко положив свою руку на его плечо, чуть сжимая изящными пальцами, ненароком демонстрируя разбитые костяшки, слишком ярко выделяющиеся на фоне бледной кожи. — Валер... — Вытеснил из себя он, нагибаясь к лицу своего вечного и неизменного союзника. Положил вторую руку на другое плечо. — Ты никакой не преступник. — Утончённые ладони плавно перебрались к напряжённой шее, стараясь обнять как можно нежнее. Он правда не знает, насколько делает это правильно. Будто бы в проявлении тёплых чувств тоже есть свои приёмы, уловки и хитрости как в бою. Словно есть вероятность проиграть в ласке и наделать кучу ошибок. Они ведь всегда ошибаются. А он хотел бы делать всё правильно. Зима такой по-странному тёплый. По своей природе столь тихий и предусмотрительный, тактичный. Прижались щека к щеке, закрыли глаза, стыдясь случайно встретиться взглядами. Слова были безусловно приятные, привычная картавость Вахита лишь добавляла значимости и привлекательности его реплике. Ещё и лампочка, хоть такая тусклая, но придавала всей сцене ещё большей сердечности. Как еле заметные проблески солнца среди суровых зимних облаков, дарующие надежду на мягкую весну. Диляра наконец принесла скромные угощения и накрыла маленький стол для такой большой компании в гостиной. Грамоту Валера спрятал себе под свитер. Красть не впервой. Вахит его, конечно, ни за что не выдаст. — Пацаны! — Окликнул Турбо целую армию подростков и молодых парней, которые машинально повернулись в сторону двух старших членов группировки. — Вы после того как закончите чаёвничать приходите на место сборов. — Он не мог себе позволить бросить своих братьев. Сейчас, когда их банда чисто теоретически не существует, каждый из них в потенциальной опасности. Особенно если пацаны начнут ходить в одиночку, это лёгкая мишень для враждебных группировок. поэтому они с Вахитом договорились приглядывать за мелкими ещё более пристально, чем обычно. Нельзя допустить ещё больше смертей. — Пальто где? — Внезапно спросил Марат, даже чуть привставая с места. Молчание. Всего лишь два слова, но кучерявый пацан был готов броситься к этому чушпану и всё же наконец прописать ему ещё раз, чтобы тот прекратил задавать вопросы и в принципе держал своё хлебало на ржавом замке. Вахит был на пределе, тут уже не мог сдержаться он. Какой-то неблагодарный скорлупа подставляет почти что главаря группировки и всех остальных, свою семью. Так ещё и смеет спрашивать что-то, будто они сидят на допросе. — В малолетке он. — Рявкнул Зима, чуть двинувшись вперёд к толпе других пацанов. — За что? — И Адидас младший искренне недоумевал. — Сам его спроси, ты же у нас теперь с ментами и комсомолом брататаешься. Узнаешь у своих. — Злобно прокартавил юноша, проталкивая Валеру из квартиры и следуя за ним, лишь бы больше не находиться в одном пространстве с предателем. Лучше уж на холодном и свободном морозе, чем в тёплой душной зажиточной квартирке. Тошнотворная грамота валялась в снегу, где-то рядом с ошмётками от вчерашних семечек и скрюченных сигаретных окурков. Страницы уже промокли, пропитываясь суровой казанской улицей. И Валера, неохотно ковыряя снежный покров белым кроссовком, тупил свой взгляд между тихих панельных домов. Не смог, всё же поднял и прочитал ещё раз. Скривился, словно на язык положили текучую лимонную дольку. Закурили. Вахиту тоже не давала покоя эта ублюдская бумажка, будто бы она была важнее паспорта. Как какой-то прицел над головой Валеры, жирная стрелка, указывающая на него. Толпы людей могли бы ткнуть его пальцем. Чушь какая-то. Опавший с сигареты пепел нашёл пристанище среди тех самых остатков от семечек. — Дай огоньку. В изящных пальцах красовалась подожжённая спичка. Зима хотел поднести её к сигарете, совсем позабыв, что уже и так давал закурить до этого. Остановился на полпути и вопросительно оглядел своего друга. Через пару мгновений кончик бумаги соприкоснулся с пламенем, жадно поедающим миллиметр за миллиметром исписанного полотна. Этот пыл отдавался яркими отблесками в глазах Валеры, который не позволял костру выйти за рамки кострища. Ему хотелось кричать, рвать и метать. Откусывать куски первой попавшейся плоти зубами, разжёвывая даже хрящи и мышцы. И это было заметно. Сжечь. Хорошее решение, успокаивающее. — Не прощу его никогда. — Тихо проговорил Зима, пока его слова едва ли не терялись в потоке колючего ветра. Он так оказывает словесную поддержку, как может. Хочет дать знать, что он на стороне Турбо, будто бы этого и не было ясно до этого. Самодовольное лицо Ленина и бесконечно бессмысленные буквы уже давно превратились в гарь. Больше нет особо опасного, вооружённого огнестрельным оружием, Валерия Туркина. Есть только уставший и непривычно апатичный Валера. — Представляешь... — Турбо усмехнулся, налаживая зрительный контакт со своим другом. — Она ведь была готова сбежать с ним. Даже неважно куда и как. Зима поднял свои верхние веки, явно что-то понимая. Он слышит какой-то призыв в этих словах, какой-то полупрозрачный намёк. Нечто, что немного смущает его и вызывает неподдельный интерес. Даже выпрямляет спину, внимательно слушая Валеру. Он уже представил мир перед их ногами, позволяя себе наконец помечтать: огромная живая Москва, сытные ужины на балконе с видом на суетливые улицы, мёрзлое утро под широким пледом, случайные или намеренные прикосновения у кухонной тумбы. Всё может быть на их ладони, правда ведь? Они же ещё молодые, нужно просто бежать быстрее и быстрее. Ведь темнее всего перед рассветом. У них-то получится, они справятся. И вот, два пацана пляшут под дождём. Нелепо, откровенно, но как могут. Кучерявые волосы липнут к лицу Валеры, а Вахит смеётся. Какой-то весёлый шлягер играет из динамиков недавно купленного радио. И по пути они зайдут в магазин, купят продуктов на оставшиеся деньги, чтобы потом вместе долго чистить картошку под задушевные мужские разговоры. А перед сном можно и попробовать сыграть в шашки, чуть ли не поругавшись и разбросав плоские фигурки по полу. Покричат минуты две, а затем рассмеются, не способные держать обиды друг на друга так долго. Вот тогда юношеские руки засеменят вдоль плеч и спины, с желанием обнимая и сжимая. Пальцы примутся щекотать затылок и тогда уже соприкоснутся и губы, как пламя к бумаге. Здесь и сейчас, он сказал: — Вахит, давай не будем умирать. Они оба смолкли на момент, вдыхая острый воздух, не отводя взгляд друг от друга, играя в гляделки с самой судьбой. И тогда Валера, так усердно раскуривающий последнюю сигарету, продолжит свою дикую и восхищающую речь среди серости казанской действительности и мусора: — Давай уедем.