обещал

      кащей наливает себе стопку, когда слышит звук открывшейся двери в подвал, а затем радостные возгласы парней. он нехотя поднимается с дивана, чтобы посмотреть что там за праздник жизни. выходит из комнаты и тут же замирает. в середине толпы стоит вова. вова, блять, суворов. стоит и смотрит своими светящимися глазами на кащея. а тот поверить не может в то, что видит.       вот же он, вот! его вова! живой! вернулся всё-таки со своего афгана злоебучего.       кащей хочет налететь на вову, обнять, но вместо этого своей обычной, вальяжной походкой, проходит в центр толпы, вставая напротив адидаса.       они заходят в комнату, кащей закрывает за собой дверь, разворачивается и обнаруживает адидаса стоящим напротив. никита смотрит в глаза напротив. а оттуда чуть ли не искры летят. рад, падла, видеть.       — приехал, собака — сначала с недовольством говорит кащей, а потом слегка улыбается. кажется, впервые за эти два года, искренне.       — я ж обещал — в следующую секунду адидас сгребает кащея в объятия.       сразу хорошо так становится. наконец-то. он два года, ёбаных два года ждал этого. думал, что вова уже не вернётся, особенно когда тот резко перестал писать письма, говоря в последнем о том, что у них какие-то проблемы.       вова отстраняется, а потом впивается в губы. кащей отвечает и лыбится в поцелуй.       уже ближе к ночи кащей выгоняет оставшихся людей из подвала со словами "всё, давайте, кыш-кыш отсюда, мамка дома ждёт". подходит к недовольному вове.       — ну вот чё ты их выгнал? посидели бы тут, ни чё бы не случилось. — возмущается тот, но его за локоть тащат внутрь комнаты. он усмехается и разваливается на диване.       кудрявый закрывает за собой дверь и тоже плюхается на диван, а потом подползает к вове, облокачивается, почти ложится на него, устроившись меж согнутых в коленях ногах.       вова гладит по голове, кащей рассказывает что произошло пока того не было и травит тупые анекдоты, с которых вова, почему-то смеётся.       — вот так посмотришь на тебя: вроде умный, взрослый человек, а угараешь над какой-то шнягой, с которой на зоне уссывались все.       вова молча рукой поворачивает голову кащея к себе и целует. тот хватается за плечи напротив. вова сжимает бок и слегка тянет за волосы, углубляет поцелуй. кащей забирается сверху на ноги, чуть не упав. адидас разрывает поцелуй и ржёт.       — ну вот чё ты бля момент то портишь? — никита толкает в плечо.       — ты за эти два года стал настолько озабоченным? — смотрит хитрым взглядом, посмеивается.       — да ты заебал. — огрызается и сам прижимается губами к виску, ведёт вниз до уха. вова моментально замолкает.       уже через пару минут кащея вжимают в диван, облизывая во всех возможных местах. он дышит тяжело и выгибается на встречу.       — я тя люблю — вова отрывается и смотрит в глаза.       — я тебя тоже, падла — говорит и улыбается.       они провели вместе всего пару часов, а за это время кащей улыбался больше, чем за все два года. вот что с ним эта рожа автоматная делает, ну? безобразие какое. но кащею это нравится, он ловит кайф, прям как от наркоты.       кстати о наркоте. адидасу совсем необязательно знать, что все два года кщей заменял его тепло теплом черняшки, разливающейся по телу.       ровно как необязательно знать и то, что кащей топил свою тоску и, даже скробь, в водке. а ещё вове необязательно знать, что кащей, всегда серьёзный, надменный, часто злой кащей, искренне скучал и тосковал. тосковал по глазам, по рукам, по голосу, по «кащей, ты такими темпами сдохнешь скоро» в конце концов.       он боялся, что вова не вернётся, что он больше не придёт, не обнимет, даже «привет» не скажет. он злился. злился на себя, что не удержал, не убедил остаться. злился на вову, что он всё же уехал. вот сдался ему этот афганистан. кащей тогда так и сказал. — вот сдался тебе этот афганистан ебучий, вов, ну! — баранки гну. — когда подогну тогда и дам одну. вов, ну я же серьёзно! тебя ж отец на раз-два отмазать может. и будем тут дальше вместе куковать. нахрена тебе туда? — никит, мы это уже обсуждали. не могу я не поехать. совесть гложет. как же я так могу? они там воюют, умирают, а я что? буду тут сидеть и отдыхать? нельзя так. — тебе жить надоело блять?! вова! ты хоть сам слышишь, что ты говоришь?! ты понимаешь, что ты говоришь?! вова, ты умереть можешь, понимаешь?! у-ме-реть! — кащей произносит это по слогам, надеясь, что хоть так до адидаса дойдёт. но не доходит. — да нормально всё будет. не умру. — да блять! — отворачивается от него, дышит нервно.       почему? почему он не понимает? не понимает, что это может быть конец! что он может не вернуться! это тебе не какие-то уличные разборки, это, блять, война! где стреляют, бомбят, режут всех без разбора.       адидас подходит, кладёт руку на плечо, смотрит обеспокоено. понимает, прекрасно понимает, что это решение может стать билетом в один конец. понимает, что не шуточки это всё. вину чувствует перед кащеем, что оставляет тут одного, так еще и гарантии, что вернется дать не может. притягивает его к себе, обнимает со спины.       — никит, нормально всё будет. выживу я.       — вот в том то и дело. тебе не выживать, а жить надо. жить, понимаешь?       — понимаю. буду я жить.       — пообещай.       — никит, ты чё? — вова, конечно, понимал, что кащею может грустно будет, но… чтобы настолько? это уже не грусть, нет. что-то другое. это отчаяние.       — пообещай блять!       — никит, я вернусь, обещаю.       тот не реагирует. губы поджимает и перед собой смотрит, моргая, чтобы позорно не заплакать.       — вернусь, обязательно вернусь. живой и невредимый. ну, только если немного. ни чё со мной не случиться в общем. живой буду. — договаривает и утыкается переносицей в затылок.       через пару дней кащей стоит на вокзале. смотрит на вову, обнимающего хныкающего брата и плачущую мать. объявляют его поезд.       блять.       вова подходит, смотрит долго, а у кащея глаза на мокром месте. обнимает крепко. и никита обнимает в ответ, впивается руками, вжимается. плюёт на то, что неподалёку стоит брат вовы, уже удивлённо раскрывший глаза.       и он, и все вокруг привыкли видеть кащея серьёзно-надменным, не искренним, и, тем более, не способным на нежности. а сейчас стоит, хватается за вову так, будто это его последний глоток воздуха перед тем, как опустится на дно. вот те на.       кащей до последнего смотрит на вову, пока поезд не уезжает вместе с ним.       первую неделю всё проходит более-менее нормально. но уже в следующем месяце кащея съедает тоска, а страх за вову рвёт изнутри. после очередной стычки, он по-привычке думает где вова, всё ли с ним хорошо и насколько он ранен, а в голове появляется один единственный ответ - «не знаю». неизвестность, кажется, пугает ещё больше. и вот кащей уже сидит в подвале на диване и заливает все чувства водкой.       с каждым месяцем становится всё хуже. и только когда кащей получает редкие письма от вовы, он искренне радуется, от сердца отлегает, а на душе становится чуть лучше. но ненадолго.       так проходит год. в какой-то момент вова резко перестаёт отправлять письма. кащей ждёт месяц, два, три. время близится к новому году.       он сидит за столом в своей кухне и пьёт. напиться и забыться, как говорится. а в прочем, напивается и забывается кащей теперь очень-очень часто.       бьют куранты. он поднимает рюмку вверх.       — за тебя, вова — залпом выпивает содержимое рюмки и уже не морщится даже.       проходит ещё пол года. писем нету. кащей не помнит когда бы в последний раз так страдал по кому-то. настолько сильно и настолько долго. что бы вообще страдал по кому-то. он подходит к марату под предлогом «ну чё там твой брательник, собирается вообще возвращаться?». вдруг выяснится, что вова только кащею не писал. обидно конечно, но это был бы уже другой вопрос. но марат, в миг погрустнев, говорит только «не знаю. писем уже больше полу года нет».       сука.       и вот кащей сидит за столом у себя на кухне со шприцом и, выдыхая, подрагивающей рукой загоняет иглу под кожу. он сползает со стула на пол. мыслей хватает ещё на минут пять, дальше голова опустошается. в ней, наконец-то, ничего нет. кащей, наконец-то, не думает. наконец-то становится спокойно.       когда кащей отходит, он думает, "один раз, только потому что сильно хреново". так же он думает и через месяц, снова забирая черняшку. так же он думает ещё, и ещё.       проходит ещё два месяца. кащей признаёт, что у него зависимость. слезть не получается. да и кащей не уверен, что хочет. тепло от разливающейся по телу наркоты пусть и не на долго, но заменяет тепло вовы, которого никита лишился.       вестей от вовы нет, мысль о том, что он не вернётся съедает кащея изнутри. он ненавидит это чувство. он бежит от этого чувства, прячется за алкоголем и наркотиками.       но, слава богу, теперь всё хорошо. вова жив, он вернулся, он снова тут. и кащей искренне надеется, что теперь он не уйдёт, не оставит.       как говорится, надежда умирает последней, да?       кащей просыпается. еле-как разлепливает глаза, промаргиваясь. медленно садится, в голову тут же больно ударяет и начинает пульсировать. на столе стоят бутылки из под выжранной вчера водки и пустой шприц. кащей оглядывает комнату. такая же обшарпанная и грязная. он встаёт с дивана, хватаясь за голову. выходит из комнаты, накидывает старую, уже почти не греющую куртку и выходит на улицу. шапки нет, уже давно пропил. ну и хер с ней.       он бредёт по узким дорожкам между кустов, иногда слишком сильно заросших и оттого закрывающих тропинку. под курткой булькает водяра. в руке уже осыпаются только что купленные цветы.       наконец доходит. смотрит сначала в землю. в горле ком, голос сел.       — вовочка… — говорит и переводит взгляд на надгробие — ты же обещал…