Все грехи искуплены

      Все вокруг белым-бело. Белая, безмолвная пустота, что никак не давила, даже наоборот, помогала расслабиться, забыть эти мысли, что ежедневно сверлили разум. Неужели, это Рай?.. Неужели, такой грешник, как он, удостоился попасть в Рай, освободившись от земных оков?..       Фëдор встал с кровати. В прочем, только она тут и была. Оглядевшись вокруг, брюнет понял, что он тут совершенно один. Пустота и лишь он. Идеально. Идеальные условия проживания. — Свобода... Это свобода... — промямлил Фëдор, глядя в пустоту — Ублюдки, это свобода! — крикнул Достоевский, все также глядя в никуда.       Он не помнил, как сюда попал. Но это и неважно, главное, что он здесь. В памяти всплыл Николай. Его плащ, его карта, его трость, его улыбка, его глаза, его слова... — "Если я ангел, то будешь ты Богом?.." — Да, Коль, я буду твоим Богом! Ангел мой, я твой Бог! — кричал брюнет, теребив свою белую кофту, что была в каких-то красных пятнах. А на руке было что-то написано. Неважно, это неважно. На уме крутился лишь этот ангел, что смог понять его. Николай смог, сумел. Николай сделал невозможное.       Вдруг вдалеке показался знакомый силуэт. Фёдор попытался рассмотреть его, но тот тут же пропал. И через несколько секунд послышался до боли знакомый голос, который в последний раз говорил, когда ему было 5... — Феденька, наконец ты вернулся к нам...       Достоевский резко обернулся назад. Из глаз тут же хлынули слëзы, а в горле появился комок. Перед ним стоял самых дорогой человек, которого он убил собственными руками. Самый дорогой человек, что сказал своему убийце: "Феденька, я тебя люблю и всегда буду любить, даже когда меня не...". Она не успела тогда договорить. На полуслове умерла прекрасная девушка — его мать. И сейчас она стояла перед ним, глядя прямо в глаза, залитые слезами. — Мама... — пробормотал Достоевский и упал на колени. Он мëртв, но это не главное... Сейчас перед ним стоял человек, которого он убил собственными руками, всего одним прикосновением. Этого было достаточно. — Сын мой... Чего же ты, подымайся, милый... — девушка попыталась взять под руку Фëдора, но тот резко отскочил назад. — Не трогай меня! — кричал он — Я не хочу, не хочу убивать тебя снова!.. — Достоевский ещë сильнее разрыдался. Он виноват. Только он. — Так вот... Вот из-за кого мы все тут оказались... — пробормотала девушка. Через несколько секунд рядом с ней появились и другие силуэты — Из-за тебя мы были обречены на вечные страдания... — Мама, я правда не хотел!.. Я не хотел, я не хотел, я не хотел... — Фëдор схватился за голову и протянул волосы.       Пустота резко наполнилась густой тьмой, все стало таким страшным, таким пугающим... Руки дрожали, из глаз рекой лились слезы. Почему тут нет Николая со своим плащëм?.. Он бы, наверное, сказал, что они вместе уничтожат этих грешников, что так откликнулись о Боге... — Ты разочарование. — громко сказали хором голоса всех членов семьи — Чудовище, чудовище, чудовище, чудовище!       Он не мог этого выдержать. Хотелось умереть второй раз, навсегда и насовсем. Без голосов и лиц, что не хочется вспоминать никогда. Легче забыть. Лучше умереть. — Чудовище! Чудовище! Чудовище! Чудовищечудовищечудовищечудовищечудовищечудовищечудовищечудовище!       Он не выдержал.

***

      Фëдор подскочил с кровати. Тело жутко болело, но внимание на это даже не обращалось. В голове все также твердили эти голоса, а пред глазами стояла картина этого Ада. Дышать было очень и очень тяжело, каждый вдох давался все труднее и труднее. — Дос-кун?! Что случилось, Дос-кун?! — воскликнул Гоголь и привстал с кровати, дабы подойти ближе к Достоевскому. Но сам Достоевский не увидел и не услышал Николая. Голоса все повторяли и повторяли это слово. — Дос-кун! — уже кричал Николай, тербив Фëдора.       Ноль. Никакой реакции. Лишь слëзы.       Он задыхался. Он задыхался в собственных мучениях, что он сам себе и создал. Вот они — преступление и наказание. Преступление является наказанием, а наказание — преступлением. Он только сейчас до этого додумался.       Брюнет свернулся в клубок и отчаянно бормотал: — У-убей-йте мен-ня... Уб-бей-йте...       Он сейчас задохнётся и умрёт навсегда. Это учесть, что он не заслуживает, но это намного легче, чем нести наказание в реальном мире. Лучше своей смертью, а не страданиями в этой жуткой и жестокой реальности.       Руки неистово дрожали.       Гул в ушах.       Дышать. Больно дышать.       Слезы капали без остановки.       Федя, ты чудов!.. — Дос-кун ты меня слышишь?!.. — Николай отчаянно тряс Достоевского, дабы тот хотя бы обратил на него внимание. И это получилось. На него заплаканными красными глазами взглянул на Гоголя.       Это не Фёдор Достоевский, это не тот Дос-кун, которого он знал. Не тот Бог, что идет за право святых жить на сей Земле, очищая этот мир от грешников. Пред ним сидел маленький ребёнок. Захваченный дьяволом ребёнок. — Люцифер!.. Ебанный ты сука дьявол! Хуесос блять! — кричал Николай. Нужно изгнать этого дьявола. Люцифер боится боли...       Звук пощёчины. На щеке Фëдора остался красный след от удара Николая. Единственное, что слышал брюнет, это отдалённое: "Изыди дьявол!..". Он заслужил боль. Он дьявол, которому никогда нельзя было рождаться. Никогда. Ни за что. — Ах, ты сука ебанный человечишка! — Люцифер приставил нож к горлу блондина — Ты думал, что сможешь унижать меня?! Нет уж ебанный урод, ты поплатишься за все свои грехи!       Сердце бешено колотилось. Люцифер тут. Он вселился в Дос-куна. Только что Бог мог быть повержен и все это из-за него. Это он виноват. Это он не продумал все возможные варианты. — Ох, дорогой Люцифер... — рядом с дьяволом появился еще один человек, парень лет 15-и. Он провëл по лицу Люцифера и отобрал у него нож — Чего ж ты, словно маленький, так налетаешь на простых людишек... — Изыди, Сатана, ëб твою мать! — крикнул дьявол и еле устоял на месте, дабы не броситься на Сатану. — А чего мы такие злые? — усмехнувшись, в руке, где Сатана держал нож разожглось пламя, полностью стерев холодное оружие с этого мира — До сих пор наш маленький Люци дуется на Бога, что за нехорошие деяния сверг его с небес и запретил смотреть на звëздочки? — дьявол оказался около двери. — Николь, успокой-ка Бога, а то такое ощущение, что он сейчас сдохнет нахуй. Не с трупом нам же бороться. — Сатана рассмеялся и открыл дверь. — Куда ты блять собрался, ебанная ложь?! — Люцифер сорвался и побежал за парнем. — А ты догони, малыш Люци... — и улыбнувшись, Сатана исчез, как и Люцифер. Наконец-то, спокойствие...       Только сейчас Николай заметил, что кто-то крепко накрепко сжал его руку. Блондин уже хотел отмахнуть кого-то из грехов, но... В руку намертво вцепился Фёдор, все еще рыдая. — Федь... — Николай присел на кровать, поглаживая по плечу — Бог мой, прости, что не смог уберечь... — Гоголь обнял Достоевского. Слезы полились с новой силой. Руки вцепились в плечи Николая, не желая отпускать.       Он не хотел этого. Он не хотел, чтобы этот ебанный Ангел, что причинил столько боли, сейчас его обнимал. Но другого выхода нет       Выхода нет.