и браслетом на ноге, и вилкой в горле

Тяжелее всего переносить духоту. В папином доме на окнах были решетки — но здесь их не открывают вообще. Невозможность вдохнуть полной грудью сводит на нет все успехи от лечения. В тесноте больничной палаты за Раулем неотрывно следят все его демоны. Злые глаза, испуганные глаза, мертвые глаза. Спертый воздух заполняется шепотками и бормотанием — Рауль не всегда понимает, когда бормочет он сам, а когда говорят другие. Но всего одно слово вытягивает его из бесконечного летаргического сна. «…Егор…» Рауль несколько раз моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Это врачи, он их знает. Он всегда доброжелательно смотрят, как будто правда рады его видеть. Хорошая психушка, дорогая. — Что? — переспрашивает у них Рауль, чуть не закашлявшись от того, как за вечность молчания пересохло в горле. — Егор приедет вас проведать, — терпеливо повторяют врачи, — В эти выходные. Мел иногда приезжал. Рауль не помнит, сколько раз — точно больше одного. Пошатываясь, он садится на кровати и трет переносицу: — А сейчас какой день? — Среда, — улыбается врач. Это хорошо. Рауль благодарно кивает. Есть время вспомнить, кто он такой. Вернее, кем он был в то время, когда Мел его знал. Что он ожидает увидеть. Но он помнит только плохое. В палате нет зеркал, и Рауль дергает за рукав медсестру, когда она заходит привести в порядок палату: — Я похож на психа? Она даже не удивляется — за десятилетия работы слышала вопросы гораздо безумнее. — Ну, милый, тут все сумасшедшие. — Нет, в смысле, — он обводит себя рукой, — Насколько все плохо? Медсестра пожимает плечами: — Не мальчик уже. Что, приезжает кто-то к тебе? Рауль кивает. Он даже не уверен, что сейчас можно говорить подробнее об отношениях с Мелом и не подставить его под какую-нибудь статью. Безумнее с годами становился не только он сам, но и все вокруг. — Школьный друг приедет, — ограничивается он, надеясь, что медсестра не увидит их вместе и не сравнит, — Давно не виделись. А можно подстричься? — Стригись, — она безразлично пожимает плечами. — Я передам, завтра отведут тебя. — Спасибо, — выдыхает Рауль. Думает попросить зеркало, но тут такое не прокатит. Ничего, посмотрит завтра, на стрижке. Времени здесь не существует. Завтра наступает прямо сейчас. Конечно, ничего хорошего он не видит. Он здесь не плачет, не кричит — нет этих страшных лопнувших капилляров, которые Мел наблюдал в папином доме. Но зато под глазами огромные синяки, от которых все лицо, кажется, медленно начинает сереть. На этом фоне окончательно выцвели глаза. Рауль прикидывает, что за несколько дней, которые у него есть, он ничего с этим не сделает. Парикмахер срезает волосы, падающие на плечи, до нормальной прически. Он внимательно смотрит в зеркало, но не узнает себя в отражении. Обычно Рауль носит больничную одежду, но теперь, когда он идет по коридору и видит людей в совершенно одинаковых робах, понимает, что не хочет, чтоб Мел думал, что он такой же. Что он совсем больной. Это ведь отвратительно, он не захочет после такого сюда вернуться. В шкафу лежат несколько свитеров, которые привезла мама — он раньше даже не вытаскивал их из пакета. Они все разных цветов, и Рауль мучительно пытается понять, какой ему сейчас пойдет. В каком он будет меньше похож на труп. Но в палате нет зеркал, а хорошего воображения у него никогда не было. Он выбирает свитер посветлее и угадывает — потому что Мел в таком же бежевом шарфе, как Рауль его запомнил. Может, поэтому рука и потянулась. Он в пальто и с тростью. Раулю становится стыдно. Мел мягко улыбается: — Извини, что давно не приезжал. Рауль не задает никаких вопросов. Пусть Мел думает, что он хорошо помнит предыдущий визит. От мысли, что это не так, разрывается сердце. — Я так хочу отсюда выйти, — говорит он вместо этого, — Так хочу туда, к тебе. Мел не дает пустых обещаний. Понятно, что никуда Рауль не денется. Не после того, как полиция восстановила всю хронологию событий. Он морщится. Грустно, что теперь он помнит хутор лучше, чем год, проведенный с Мелом в больнице. Они садятся рядом, и Рауль переплетает их руки. Прокручивает чужое запястье, гладит пальцы. Это он помнит. С прикосновениями все гораздо лучше. Он тянется к шее, нащупывает шрам от пули. Чувство вины обрушивается с новой силой. — Все хорошо, — уверяет Мел, — У меня все хорошо. Ты-то как здесь? Выглядишь не очень. Рауль со вздохом опускает голову: — Извини. Я ничего не могу сделать, я на седативных постоянно. Сплю. Все… В тумане. — Ты безвылазно в палате? — хмурится Мел. — Я видел, в саду уже цветы распускаются. Весна пришла наконец-то. — Какой сад? — удивляется Рауль, и по изменившемуся выражению лица понимает, что это очень плохой ответ. Мел очень старается не показать, что расстроен, а Рауль очень старается ему помочь, так что не пускается в извинения. — Во внутреннем дворике есть сад, — Мел говорит спокойно и рассудительно, — Там хорошо, мы там были, когда я приезжал прошлой весной… И когда осенью приезжал. Осенью там ковер из желтых листьев, а сейчас все расцветает… Звучит очень поэтично, Мелу подходит. А Раулю хочется посмотреть на Мела в естественной среде обитания. — Сходим? Мел наконец улыбается. — Сходим, конечно. Он выходит из палаты, и на какое-то непродолжительное время Рауль оказывается запертым в громкой музыке, биты от которой сотрясали все тело, и заглушающих ее звуках выстрелов. Давно так сильно не было. Потому что он лежал тут один. Невозможно участвовать в дуэли одному. Когда Мел возвращается, то, естественно, все слышит. Садится рядом и прижимается лбом к виску: — Дойдешь? Если нет, я отвезу. — Чего не дойду-то? — возмущается Рауль. Он встает слишком быстро, кружится голова, но все равно не заваливается и не падает. Смотрит на Мела с видом победителя, и тот поднимает руки, признавая свое поражение. Рауль немного жалеет о своем решении, пока они идут по длинному-длинному коридору. Здесь окна во всю стену, и видно внутренний двор. Как минимум, видно, что он правда есть. В дальнем углу двора у кипарисовой рощи стоит часовня — видимо, психам нравится молиться. Рауль бы тоже помолился о том, чтобы его выпустили, если бы это работало. Коридор правда ведет в садик. Рауль выходит на свежий морозный воздух и впервые за долгое-долгое время начинает дышать полной грудью. Это ошарашивающее ощущение — сначала кажется, что дышать вообще не получится, что легкие сжимаются, как будто в них попала вода. Но с каждым новым вдохом становится легче. Рауль по-настоящему осматривается. Сад — это просто участок земли, отгороженный от внешнего мира деревьями, кустами и клумбами. Тут несколько скамеек друг напротив друга, но никого нет. Рауль задумывается, а знает ли об этом месте хоть кто-то, кроме него, из тех, кто не приходит, а живет здесь постоянно. Мел садится — ему вообще тяжело стоять, замечает Рауль и хмурится. Садится рядом, кладет голову ему на плечо, отбирает бежевый шарф и обматывает так, что они оказываются привязаны друг к другу. — Вот так мы сидели в больнице, — сообщает Рауль доверительным тоном. Мел запускает пальцы ему в волосы и задумчиво кивает. Рауль мерзнет. Свитер не настолько теплый, и хотя солнце уже весеннее, но греет пока недостаточно. Но он не хочет назад. Чем быстрее они вернутся, тем быстрее Мел уйдет. — Ты учишься? — спрашивает Рауль, прикидывая, сколько же лет он уже провел в лечебнице. Мел терпеливо кивает: — На материке. Сейчас как раз сессия закончилась, вот и приехал. Я обычно всегда так приезжаю. — Как там, на материке? — слабо улыбается Рауль и тянется, чтобы растрепать челку. Мел так и не начал снова бриться налысо после больницы. — Да нормально. Ветра не такие сильные. И проще затеряться в толпе. — Если сбегу отсюда, на материк поеду, — фыркает Рауль. — Может, не надо будет сбегать, — пожимает плечами Мел. — Если они решат, что ты здоров, они тебя отпустят? Рауль думает и дышит. На клумбе перед ними цветут фиолетовые ирисы. Хиленькие, наверное, сейчас для них еще рано. Но вроде настоящие. Мел его не торопит. В принципе, им и не надо разговаривать. Они год провели в молчании. Когда Рауль перестает чувствовать пальцы, то все-таки говорит: — Никуда меня не отпустят, — говорить тяжело, потому что от мороза стучат зубы. — Вылечат — просто переведут в тюрьму. Он выпутывается из шарфа и плотно оборачивает его вокруг Мела, а потом заглядывает в глаза: — Понял меня? Он не может сказать словами. Но может отвязаться вот так, метафорически. Мел не отвечает. Наверное, он и сам уже давно об этом думает. Но, конечно, не призна́ется. Дорога обратно занимает чуть ли не вдвое больше времени, чем до сада. Иногда Рауль останавливается якобы передохнуть, а на самом деле — просто посмотреть еще раз на Мела и все-таки попытаться его запомнить. Он стоит, прислонившись к стене, и смотрит, а Мел улыбается и смотрит в ответ. У лестницы Рауль сдается и обнимает Мела. Все равно в коридоре пусто, все как будто вымерло и застыло. Он не хочет делать шаг на первую ступеньку. Он помнит папин дом и то, как его заставляли подняться наверх, в свою комнату, и разлучиться с Мелом навсегда. Только на этот раз его никто не остановит. В палате Рауль перебирает все приметы: скрипит половица, на шкаф отбрасывается тень, под весом Мела трещит старая кровать — но не выдерживает и спрашивает: — Ты же настоящий, да? На мгновение у Мела не получается сделать вид, что все в порядке. На лице появляется выражение вселенского трагизма, характерное только для него одного. Но он быстро собирается и отвечает: — Конечно. Я тебе разве вру? Рауль послушно качает головой. Не врет, даже ненастоящий. Просто умалчивает. А Рауль обычно предпочитает не уточнять. Но если это последний раз, то нужно запомнить. Запомнить, что Мел больше не приедет, и все, что дальше будет — ненастоящее. — Встретимся на материке, — улыбается Рауль. Ему печально и легко. — Нет, — Мел отчаянно трясет головой, — Здесь, летом. Летом я смогу чаще появляться. Будем гулять и… — Егор, — обрывает его Рауль, — Все. Нам надо затеряться в толпе, да? Просто на разных улицах. Тяжело предлагать это первым. Но Мел не сможет, он слишком человечный, слишком привязался, и эту случайную связь надо обрубить. Пусть будет Рауль. В нем-то как раз человеческого почти не осталось. Мел не отвечает. Оно и понятно, он ведь не врет. А что правдивого сказать? Он выбирает только пробормотать, закрывая за собой дверь: — Пока. Я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, — шепчет Рауль в стену, — Так что давай мы больше не увидимся. Он ложится на спину и упирается взглядом в потолок. С него на Рауля смотрят злые, испуганные, мертвые глаза. Обычно он отворачивается или накрывается одеялом. Но сейчас только посильнее сжимает челюсти и смотрит в ответ, яростно, не мигая.