Последняя беседа

— Ну что, готов? — проговорила тёмная фигура старику, что не шевелясь лежал на кровати и напряженно смотрел на своего собеседника, словно бы пытаясь что-то разглядеть. — Нет, я не готов. — Не понял. Что, резко вспомнил про тысячу дел, которые нужно срочно сделать? Утюг не выключил? Не беспокойся, я сделаю это за тебя. — Нет, дело не в этом. — Что, думаешь, что невыполненное предназначение спасёт тебя? И что ты удумал? — Я хочу стать художником. — Пф, давно это ты стал натурой с тонкой душевной организацией? — Не язви, я хочу рисовать. — И что же ты хочешь рисовать? — Людей. — Слушай, старик, я серьёзно. — Я тоже. — С каких это пор тебе не наплевать на людей? Что, вообразил себя творцом? — Я хочу лишь изображать людей такими, какие они есть. — Ну, я и без рисунков вижу людей такими, какие они есть. Сейчас вот, например, вижу одного старого козла, который пытается хитрить. — Я хочу чтобы эти рисунки видели другие люди. — А то они без тебя не знают, сколько дерьма в окружающей их толпе. — В них есть и прекрасное. — Ого, как тебя от отчаяния попёрло. — Я говорю правду. — Уж мне то можешь не врать. Тут тёмная фигура оглядела комнату и нашла в углу стул, приставила его сбоку от кровати, почти в упор, и села. — Слушай, то, что у меня времени бесконечность, не значит, что ты можешь его отнимать, причём тратя на всякие глупости. Ты и так уже растратил отведённое тебе. — Но я не хочу. — А мне какое дело? Если бы я забирал лишь тех, кто хочет, то ко мне бы попадали всякие фрики, да самоубийцы. Вчера буквально вот забирал подобного кадра. Молодая девчушка, лет под двадцать, а раскрыла себе руки осколком стека, вот прям от сустава кисти до локтя. Основательно сделано. Ещё и тело всё в порезах, прям, сразу видно, девушка работала не покладая рук, на совесть. Красиво, кстати, вышло, руки напоминали поле, усеянное розами. — Это ужасно. — Слушай, не говори о том, чего не знаешь. Как же однако раньше было проще: приходишь, а там обезьяна на тебя смотрит, ни бэ, ни мэ. Ну, покричит немного, а ты оп, и дело сделано. А теперь что? «Я не хочу», «ты не существуешь», «ни тебе меня забирать». Тьфу, проклятые философы, вот с ними всегда хуже всего. Разводят демагогию. Ну ты представь, один такой на протяжении часа пытался меня убедить в том, что я нереальный. Ну не тип ли? — Хорошо, скажи мне лишь кое-что перед тем, как я буду готов. — Валяй, спрашивай. — Бог существует? — А чёрт его знает. — В смысле? — А тебе скажи, старый. Слушай, даже если бы он был, тебе бы это не сильно помогло. Такие как ты попадают прямо в ад. — Но за что? — А то ты не знаешь, сколько делов наворотил. — Но я ведь ничего плохо не делал! — Ага, конечно. Кто ты там, христианин? Вроде, зависть у вас считается страшным грехом. — Но я никогда никому не завидовал! — А соседу из-за его красотки жены? Нет, не спорю, жена правда была что надо, но ты ведь и сам вскопал себе могилу, всё честно. — Из-за минутной слабости?! — Ну, не я ведь придумал правила. Можешь свои жалобы написать вышестоящей инстанции. Уверен, им очень важно твоё мнение. Вот сидит Боженька, празднует с Иисусом рождество и читает жалобу какого-то старого хрыча, ага. — Так всё же он реален? — Без понятия, дед, я его не встречал, но у меня и работа другая. — А как же мои внуки? — Внуки? Какие внуки? Ааа, внуки. Те отбросы, которые давно уже забыли про тебя? И что с ними? — Как я могу их бросить? — А ты им нужен? Уверен? Напомни, когда это ты последний раз их видел? — На рождество. — Вопрос риторический, но ответ в яблочко. Ага, на рождество. Где вы все так искусно делали вид, что вам не наплевать тут всем друг на друга? Младшенький, кстати, молодец, у него хорошо получилось изображать заботу. Прям, по нему театр плачет. В конце, правда, сфальшивил, на мой взгляд, но да ладно. — Я правда их люблю! — Ага, настолько, что даже вспоминая их, сопровождаешь их имена междометиями. Уж я то знаю. Вы же все просто отбывали повинность. Играли в счастливую семью? — А что Лили? — Умрёт через шесть лет на вечеринке от передозировки героином. — ЧТО?! — Шучу. Не от героина. Да что ты такое лицо сделал? Нормально с ней всё будет, найдёт себе какого-то работягу и умрёт в старости в окружении детей и внуков. В отличии от тебя. — Но она ведь меня любит? — Ага, единственная. Что, мне набрать ей и дать тебе поплакаться девятилетней девочке? — Я лишь хочу, чтобы она была счастлива. — Она и так будет, старый, и едва ли твоя дальнейшая жизнь сделает её прям значительно счастливее. — Но за что мне всё это? — Ну, кто знает? Может потому что всю жизнь ты был редкостным мерзавцем, может потому что ты выгнал собственного сына из дома, когда тот пришёл к тебе за помощью, стоя на грани? А может потому что потому? Знаешь, раку лёгких не слишком есть дело до того, кто перед ним, набожник или биомусор. — Но это ведь несправедливо! — А жизнь вообще несправедлива, дружище. — Но. — Слова про инстанцию помнишь? Жалобы на несправедливость мироздания туда же. Да и говоря откровенно, в твоём случае всё более чем справедливо. Завязывай уже тянуть время, дед, мне идти пора. — Но почему то ты ведь слушаешь меня. — Хочу посмотреть на самого несчастного в мире врунишку. А ещё я бы не советовал пытаться подловить меня на нелогичности: чревато. — Я хочу покаяться. — Пф, а мне то что? Нет, я могу в конце для драматичности пустить слёзку…а нет, не могу, физиология не позволяет. Ох уж эти слёзные железы, а? — В своей жизни я совершил множество ошибок… — Не, не, завязывай старый, тебе это не поможет. Чтобы покаяться за каждый свой промах тебе придётся бубнить в том же духе ещё часа три, а у меня даже при желании не нашлось бы столько времени. Да и скучно это. — О мне хотя бы будут вспоминать? — Ну, твой младшенький будет вспоминать тебя с добрым словом, растрачивая твои подкопленные деньжата. Кто же знал, что чтобы разбогатеть нужен такой маленький стартовый капитал? Всего лишь вложить в чашку чая деда немного крысиного яда и подпаивать его каждую встречу. Чисто сработано. — Что?! — Да расслабься ты, ты бы всё равно двинул кони через семь лет от микроинсульта. Тебе ли не всё равно? А так хоть внуку радость доставил. Лили, правда, да, погрустит, но ей родители купят котёнка, так что и с ней всё будет нормально. — Я люблю её. -…да, я знаю. Единственное живое существо, к которому ты испытывал искреннюю симпатию. Как ты только жил так? — Родился таким, видимо. — Умрёшь таким же. — Что меня ждёт в будущем? — У тебя его нет. — Но всё же? — Перед смертью не надышишься, старый. — Но всё же. — …ты станешь звездой — сказала тёмная фигура и в голосе её на сей раз не было ни издёвки, ни усмешки. Голос был ровным и немного грустным. — Звездой? — Ну, да, обычной такой звездой, какие сияют на небе. Хотя, зная, каким был ты при жизни, вряд ли ты станешь какой-то крупной или яркой. — Мне это и не нужно. — Да, я знаю. — Звездой…а что, есть в этом что-то. Буду светить людям. На меня будут смотреть маленькие детишки и мечтать. — Да, наверное. А может тебя будут разглядывать в телескоп астрономы. Хотя, впрочем, те же детишки-фантазёры…ну что, теперь ты готов? -…да, я готов. — Ну чудно, закрой глаза. Старик послушно закрыл глаза и лежал в ожидании того, что будет дальше. Тёмная фигуру протянула то, что должно быть рукой. Из балахона действительно выглянула рука, но она была лишена кожи, мышц, нервов, сухожилий. Лишь кости. Костлявая рука потянулась к груди старика, но застыла на полпути, остановленная голосом лежащего мужчины. — Слушай. — Чего тебе, старый? — Спасибо. -…да, пожалуйста. Мужчина сделал вдох. Потом он выдохнул. Вдох. Выдох. Костлявая рука коснулась груди старика и задержалась на ней несколько мгновений. Потом рука вновь скрылась в чёрной ткани балахона. Мужчина больше не дышал. — Что же, дело сделано. Свободная касса — проговорила фигура со странной болезненной интонацией в голосе. Фигура поднялась со стула и на секунду остановилась неподвижно, словно бы размышляя о чём-то. Она думала о том, как мерзко было обманывать всех этих людей. Каждый раз, на протяжении веков. Но разве она могла сказать правду? Пусть уж лучше будут думать, что попадут в рай, станут звёздами, станут духами предков или же и вовсе переродятся. Так хотя бы уходить не так страшно. Но каждый раз, когда Смерть произносила эти лживые слова, когда видела надежду в глазах обречённых, что-то словно бы ёкало у неё. Там, где должно быть сердце, но была лишь пустая грудная клетка. Порождённая эмоциями, фигура и сама не могла до конца от них избавиться. Но мгновение спустя это оцепенение прошло. Лишь слабость. Секундная слабость. Впереди ещё много работы.