благословенная

      не всем дано получить благословение эона, но если эоны и одаривают, то делают это по-разному. кому-то они дают необычайные знания, приоткрывая завесу мировых тайн. кого-то они наделяют особой силой, чтобы те могли бороться со злом во имя себя и окружающих. ну а кому-то они даруют уникальные способности, призванные помогать.       голуба вот своего дара поначалу боялась. вернее, понимала, что он полезный и, несомненно, непрестанно благодарила шипе за её благословение, но всё равно боялась. шутка ли — видеть во снах неизменимое будущее? когда ты, вроде как, знаешь, что быть беде, а ничего сделать не можешь. хотя она честно пыталась — пыталась сделать хоть что-нибудь, чтобы переписать предначертанное, но от судьбы ведь не уйдёшь. и ладно если сон-то какой-нибудь незначительный: например, про то, как детишки при храме истаскают втихушку все конфеты и попадутся, или как болтливые девицы вместо того, чтобы прибираться, проведут всё время за болтовнёй, а после рассорятся, потому что будут спихивать друг на друга ответственность перед епископом. ну а если приснится что-то серьёзное? то один из прихожан ногу подвернёт на скользких после мытья ступенях и будет жаловаться так громко, что дойдёт до самой верхушки клана дубов, то гастролёр-воришка проберётся в храм, пока никто не видит, и вынесет икону с ликом самой шипе, то…       впрочем, что толку говорить об этом, если события-то всё равно неизбежны?       несмотря на то, что дар голубы, несомненно, был от эона гармонии, она не распространялась о нём направо и налево. когда ты одарён божеством, окружающие либо тобой восхищаются и завидуют по-белому, либо завидуют по-чёрному и чуть ли не смерти желают. даже среди служителей эоновых хватает смутьян и отступников, не желающих отбросить чернь в своей душе. лишь одному человеку среди них голуба могла доверить свой секрет по-настоящему — отцу епафию. отец епафий растил её с самого детства, как и многих других сирот, прибившихся к храму, учил кое-каким примудростям, но никогда не учил жизни; жизнь всегда научит тебя тому, что тебе надо знать, сама.       хотя отец епафий не был по-особому отмечен шипе, он пытался помочь своей подопечной разобраться с тем, как работает её дар. голуба рассказывала ему свои вещие сны, а он подмечал разные детали. когда у голубы не получалось предотвратить увиденное во сне, он её успокаивал. когда голуба заранее расстраивалась из-за того, что ей снилось, он её подбадривал и просил не принимать увиденное близко к сердцу. но голубу постоянно терзали сомнения — зачем шипе одарила её такой удивительной способностью, если она всё равно не могла повлиять на будущее? а может, могла, но делала что-то не так? может, голуба должна была выучить что-то такое, что не было доступно даже отцу епафию?..       дошло до того, что голуба, не взирая на риск быть наказанной и на запрет епископа, пробралась в закрытую секцию библиотеки, расположенной на территории клана дубов, и там же попалась за попыткой вытащить одну из книг из закрытого шкафчика. то было так давно, что её ещё допрашивал не кто-нибудь, а сам гофер древ. вступиться за неё пришлось отцу епафию — он брал всю вину на себя, мол, не доглядел за воспитанницей, был готов понести наказание за глупого ребёнка, но… гофер тогда только посмеялся. он сказал, что не имеет права наказывать ни голубу, ни уж тем более её наставника за тягу к знаниям. лишь об одном попросил, глядя маленькой голубе глаза в глаза и аккуратно поглаживая её по сереньким перестым крылышкам:       «ты спрячь свой дар, пожалуйста, и забудь о нём. запри на три замка и не обращай внимание, тогда и вещие сны пройдут. мы все бесконечно уважаем эона гармонии и его подарки, но сие может быть опасно в первую очередь для тебя самой. живи спокойно дальше, не заглядывай в будущее. пусть всё идёт своим чередом».       голуба слова милостевого гофера не совсем поняла, но чуть позже отец епафию ей объяснил простую истину — она больше никогда и ни за что не должна рассказывать о своих снах, даже ему.

***

      с тех пор прошло уже достаточно много времени — так много, что успели произойти невероятные изменения. место гофера древа занял его приёмный сын сандей, на пенаконии стало ещё больше туристов, так что даже храм переквалифицировался из обычной общины под взором эона в настоящее место паломничества, а голуба… голуба наконец поняла, ради чего на неё снизошла милость шипе, и научилась правильно использовать свой дар. вместо того, чтобы пытаться вмешаться в ход судьбы и переменить историю, голуба лишь делает кое-какие предупреждения невзначай, а после наблюдает со стороны. особо догадливые ей верят и потому избегают неприятных для себя последствий. остальные же…       ну да на всё воля эонов, верно?       разумеется, всё, что голуба делает, она старается делать тихо. она больше не говорит о своих снах с отцом епафием, она не акцентирует внимание на том, что знает чуточку больше, чем все, и в принципе ведёт свою жизнь в гармонии и спокойствии, как и подобает истинной последовательнице шипе. даже если ей снится что-то малоприятное, она держит всё в себе. знает, что должна молчать. научилась относиться к событиям чужой жизни с большим… безразличием. пришлось научиться.       но вот уже на протяжении нескольких дней голуба видит один и тот же сон. дурной сон, мрачный, зловещий — даже при всей своей выработанной выдержке и умении стойко переживать всё увиденное, она едва-едва справляется в одиночку. никогда ещё не было такого, чтобы на неё насылали один и тот же сон подряд на протяжении какого-то времени, но чем больше голуба видит его, тем чётче разглядывает каждую деталь и внимательнее запоминает каждую мелочь.       родная пенакония тонет в золоте. мир грёз исчезает во тьме. почившее божество восстаёт из мёртвых.       и руководит сим хаосом не кто-нибудь, а сам глава клана дубов.       проведя ещё одну беспокойную ночь в таком сне, голуба поняла, что так не может дальше продолжаться. молчать нельзя — угроза-то вполне реальна и серьёзна, но единственный человек, которому она может доверить свою тайну, постоянно на виду у людей. единственное место, где они могут действительно остаться наедине, не услышанные никем, кроме эона гармонии, это исповедальня. и как раз сегодня отец епафий с самого утра будет принимать всех нуждающихся в ней.       воровато озираясь по сторонам, словно грешница, голуба заглядывает в маленькую залу. там пусто, и вокруг никого — ну конечно, ещё чересчур рано, но отец епафий должен вот-вот подойти. она затаивает дыхание и на цыпочках заныривает внутрь, пробираясь к исповедальне. лишь на миг останавливается, чтобы обратить взор на яркий витраж, изображающий эона гармонии. голуба смотрит на умиротворённую улыбку шипе и выдыхает, немного преисполнившись и успокаиваясь.       ступив внутрь исповедальни, она подбирает юбку подрясника, опускается на колени перед решётчатым окошком и клонит голову. никто не зайдёт сюда, кроме отца епафия, никто не попытается влезть и подслушать, никто не посмеет нарушить тайну её исповеди. эона боятся и почитают — перед ликом эона все равны.       наконец по ту сторону залы открывается тяжёлая дверь, и мягкие ровные шаги эхом разносятся по помещению. голуба дышит с шумом, но редко, с трудом сдерживая волнения. она не сомневается в том, что отец епафий примет её, но переживает, что он не сможет помочь ей. такая деликатная проблема, такое необычное видение. шутка ли — обвинить представителя семьи и уважаемого главу клана дубов в злодеянии? несмотря на то, что многие знали о даре голубы и о том, насколько он рабочий, маловероятно, что ей так просто поверят в этот раз.       — отец епафий… — голуба шепчет на выдохе, когда слышит скрип деревянных половиц в исповедальне через стенку, но взгляд не поднимает. — отец епафий, простите меня, шипе ради. я честно пыталась держать это в себе, но у меня больше не получается!..       она делает паузу, чтобы успокоить всплеснувшиеся от тревоги эмоции, и снова шепчет заговорщицким тоном:       — один и тот же сон мне снится вот уже почти неделю. пенакония в крови. люди гибнут. мне страшно. но страшнее всего то, что за всем этим стоит лишь один человек!..       голуба оглядывается, будто боится, что за её спиной кто-то мог появиться, но там, конечно, никого нет. она не хочет злословить зазря, не хочет наговаривать и брать грех на душу. у неё нет ни единого доказательства в правдивости видения, кроме веры в шипе и в собственные силы.       голуба вздыхает и продолжает говорить, уже более неуверенно:       — я знаю, что сильно рискую и о многом прошу вас, отец епафий. но пожалуйста, ради шипе и ради всей пенаконии, помогите мне разобраться в этой ситуации. я смею предположить, что за изменой стоит клан дубов. не знаю, только ли его глава повинен или кто-то ещё, но им веры нет. мы должны сообщить обо всём главам других кланов. если приобщить клан гончих, убедить их в том, что мои подозрения не безосновательны, они смогут заключить под стражу сандея, и тогда…       — смелое заявление.       голуба вздрагивает и застывает с открытым ртом, давясь воздухом. этот голос — она его знает, уже слышала много раз и во сне, и наяву. ей приходится приложить усилия чтобы повернуть голову и встретиться с острыми, жёлтыми, точно у хищника, глазами.       сандей возвышается над ней, прислонившись плечом к косяку исповедальни. его пускай невысокая, но внушающая страх фигура заполняет собой целиком небольшой проход, вынуждая голубу непроизвольно забиться в угол маленького деревянного клочка. она громко сглатывает, прислонив сцепленные в замок руки к груди, где маленькое сердце заходится в бешеном ритме, и лупит на него круглые глаза, не понимая, что делать. её сознания лишь хватает на то, чтобы позволить тихому вопросу соскользнуть с её пересохших губ:       — отец епафий… где?       хуже всего то, что сандей не выглядит рассерженным.       — я отослал отца епафия по одному важному делу и предложил принять прихожан на исповеди вместо него, — сандей делает шаг вперёд, глядя на неё сверху вниз со своей привычной мягкой улыбкой, не оставляя голубе никаких возможностей к отступлению.       сердце голубы пропускает удар.       — милое дитя, — снова начинает сандей заложив одну руку за спину, впившись в несчастную взглядом, — разве тебя не предупреждали, чтобы ты не злоупотребляла даром своего эона?       у голубы от испуга сохнет в горле. она пялится на его удивительно спокойное лицо снизу вверх, сталкиваясь с его тяжёлым взглядом в немой схватке. он знает, что она почти знает, что он задумал. и она знает, что он знает, что она даже не сомневается в своём видении. о даре голубы известно всем в верхушке клана дубов, ведь сам гофер древ был свидетелем её силам. он и сандея науськал остерегаться благословлённой девочки, потому что она могла ему помешать в будущем.       что одному хорошо, то другому — смерть.       голуба наконец собирается с духом и хмурится. её мягкие крылышки расправляются, показывая наигранную уверенность в себе, мол, смотри, сандей, не боится тебя дитя эона гармонии. но на самом деле она боится — боится ещё как, просто вера в шипе и справедливость помогает бедняжке обрести толику силы.       голуба не даст себя запугать и не даст собою манипулировать. под беспрестанным наблюдением главы клана дубов она встаёт с колен и выпрямляется, всё ещё сохраняя дистанцию. маленький гало над её головой тускло подсвечивается изнутри, будто знак божий. голуба кладёт руку на сердце и говорит:       — ты — отступник, еретик. кем ты себя возомнил? считаешь себя выше эонов? хочешь мертвеца воскресить? — сандей в удивлении приподнимает брови, дивясь, как твёрдо и серьёзно звучит напуганная девица, глядя ему прямо в глаза. — ты предал шипе. пошёл против силы гармонии. хочешь, чтобы пенакония снова канула в лету?       — как заговорила, смотри-ка, — сандей мягко усмехается и складывает руки на груди, глядя на неё с холодным высокомерием. — кем же возомнила себя ты, дитя эона? провидицей, ведуньей?       он делает шаг вперёд, наступая, а голуба машинально вжимается в стену позади себя — больше-то отступать некуда. она качает головой, чувствуя, что дышать становится труднее. само присутствие сандея убивает. голуба никогда не страдала клаустрофобией, но, даже так, в данный момент ей до смерти хочется, чтобы деревянные стены исповедальни перестали давить.       — невежда, — сандей надменно задирает подбородок. — думаешь, раз заглянула в будущее, смогла завесу тайны приоткрыть? да ты ведь не знаешь ничего.       голуба качает головой.       — одним эонам ведано будущее. я не вижу больше положенного, но я знаю одно — из-за твоих злоключений пенакония может погрузиться в хаос и исчезнуть, — она делает паузу, поджимает розовые губы, бросив на него взгляд исподлобья, и шепчет: — ты ведь… шипе убить собрался.       сандей щурится, разглядывая прижатую им к стенке девицу. без единой капли силы, слабая, но удивительно покорная и верная эону гармонии. её безграничная преданность столь сладка, что сандей в мыслях даже завидует шипе — хотел бы он, чтобы ему кто-то вот так же заглядывал в рот и беспрекословно подчинялся, ослушаться не смея. источник её веры — не страх, не манипуляция, а искренняя и даже наивная вера в праведность пути гармонии. ну не чудо ли?       они все — дети шипе, но этот ребёнок, очевидно, особенный, иначе не был бы отмечен ею; а ведь сандей, несмотря на близость к «высшим», ни разу не был замечен шипе.       сандей любит покорность. сандей обожает порядок. сандей грезит властью. и сейчас, глядя на эту покорную, порядочную девицу, он не может не возжелать заполучить над ней власть. собственного удовлетворения ради.       — хаос — мой противник, — замечает сандей, снова сделав шаг вперёд; теперь они стоят непозволительно близко друг к другу. — я не допущу падения пенаконии. порядок — вот что воцарится здесь в скором времени. и уж тогда…       — ты врёшь, — с видом обиженного ребёнка заявляет голуба, сжав опущенные кулачки. — ты того человека, благословлённого клипотом, настраиваешь против последователей акивили. ты хочешь, чтобы они в схватке сошлись. на пенаконии мира не будет.       сандей устало вздыхает и качает головой разочарованно.       — глупое, глупое дитя… — его голос становится ниже и звучит вкрадчиво, будто проникая в самую душу; пользуется нагло силой, открытой в нём гофером. — мира без жертв не бывает. те люди, что ты упомянула… помешать мне хотят. не могу же я позволить им вмешаться в ход вершимой мною истории, которую возрождённый небесный хор будет воспевать.       у голубы выражение лица из сердитого перерастает в мученическое. она выгибает брови и дуется, впиваясь ногтями в собственные ладони. сила слова сандея не от шипе — от лукавого, и голуба чувствует, насколько она ядовита и черна. речи главы клана дубов проникают в её разум, пытаясь отравить, посеять зерно сомнения в ней. это не больно, а неприятно — голова гудит, мысли путаются. гало голубы мерцает в тусклом свете исповедальни, как маяк хрупкой надежды, и она прикрывает глаза, пытаясь успокоить взбушевавшиеся сердце и дыхание.       шипе не оставит её. вера в эона вселяет в её сердце гармонию. гармония есть истина.       преданность шипе есть любовь.       — я не стану тебя слушать, — твёрдо заявляет голуба, снова кольнув его укоризненным взглядом. — я не буду молчать. я расскажу о твоих злых помыслах. тебя остановят.       сандей хмурится и намеренно усиливает давление. не может быть такого, чтобы какая-то пигалица смела ему противиться. одной веры в эона мало, чтобы обладать таким внутренним стержнем — это немыслимо, бред! да любой на её месте уже давно бы сломался — тот же мальчишка из кмм, например, даром что живая диковинка и посланник десяти каменных сердец.       — никому ты ничего не расскажешь. будешь молчать — по-хорошему. но если хочешь по-плохому… — он делает паузу и скалит зубы в недоброй ухмылке. — я с радостью благословлю тебя на это.       голуба мотает головой, отгоняя чужую ауру. его угрозы её не ранят, не пугают, лишь поражают своей дерзостью. он смеет отзываться о себе как о боге? нечестивец!       — шипе видит всё, — шепчет она, едва сдерживая свои эмоции. — это же богохульство… тебя покарают за это!       — не учи. меня. жизни, — сандей чуть ли не шипит на неё, сжав кулаки, скрипя плотной тканью перчаток. — ты будешь делать так, как я тебе скажу. иначе… — он не договаривает, позволяя очередной немой угрозе повиснуть булавой над ней. но на голубу это не действует.       благословенное дитя, воистину.       — я не боюсь тебя!       — а стоило бы.       голуба и глазом моргнуть не успевает, как вдруг оказывается вжата в твёрдую стену исповедальни. её острые лопатки больно упираются в деревянную поверхность под одеждой, и она жмурится от неприятного удара. теперь она наконец почувствовала боль, пусть она и физическая. сандей ей даже шанса сопротивляться не оставляет — хватает её за запястья, а свободной рукой стискивает подбородок чуть ли не до хруста. льнёт отвратительно близко и смотрит глаза в глаза, гипнотизируя.       — какой у тебя всё-таки грязный рот, — он обводит большим пальцем её нижнюю губу, прежде чем оттянуть её вниз, обнажая зубы. — может, стоит сломать тебе челюсть или вырвать твой острый язык? уж больно длинный он у тебя, что помело.       голуба крепко стискивает зубы, чтобы он ей пальцы в рот не сувал, и кулаки, пытаясь вырваться, но в слабом на первый взгляд сандее физической силы оказывается тоже немерено. по крайней мере, её хватает, чтобы приструнить хрупкую жертву. она мысленно взывает и к шипе, и к отцу епафию, и ко всем-всем, чтобы хоть кто-нибудь вошёл в залу и прервал злоключение главы клана дубов, но… её мольбы почему-то пока не услышаны.       злорадная ухмылка сандея становится шире.       — по глазам вижу — всё ещё не боишься, — он склоняется над ней так низко, что голуба чувствует его гнилое дыхание, прикрытое перечной мятой, на своём лице. — гордая, непокорная. веришь, что кто-нибудь да спасёт тебя?       голуба взвизгивает сдавленно, когда сдавливает её щёки между пальцами и нависает над ней, касаясь своими губами её надутых. не целует, а издевается, кусая её до крови и смачивая своей же грязной слюной. несчастная пихается, топает ногой по его начищенной туфле и даже предпринимает попытку пнуть между ног — о дитя, как не стыдно? — но сандею удаётся извернуться. он в отместку наотмашь ударяет её по лицу. от хлёсткого удара у голубы дёргается голова, и она заваливается на пол, преклонив колени, чудом не стукнувшись о край скамейки. из глаз её брызжут слёзы, а тонкая кожа багровеет и пульсирует от удара.       теперь ей очень больно.       сандей взирает на неё почти брезгливо сверху вниз. он с шумом выдыхает, почти жалея, что был так неосторожен, но когда голуба, не вставая с колен, поднимает на него свой отчаянный, полный решимости взгляд, его лицо искажается в недоумении. что-то внутри него пробуждается при виде этой до мерзости смелой и уверенной в себе и своём эоне девицы. по его позвоночнику пробегает дрожь и передаётся в пах. что это — злость, удивление, возбуждение?..       опираясь на скамью, голуба чуть приподнимается и произносит:       — ты… переступил грань дозволенного. помяни слово моё, безнаказанным ты не останешься. можешь делать что хочешь, — её глаза сверкают праведным гневом. — тайное всегда становится явью.       теперь сандей понимает, что это. не просто возбуждение, а настоящая жажда. жажда сломать, растоптать, исковеркать это её представление о всемогуществе шипе. жажда увидеть на её лице слёзы, услышать мольбу о прощении, испить её разочарование в силах эона гармонии до дна.       а ещё хочется её заткнуть. просто чтобы перестала пустословить. шипе, шипе, шипе — как она вообще смеет думать о ней в его присутствии? если она сама отказывается внимать ему, он заставит её слушаться. пускай на дитя снизойдёт благословение.       у сандея внутри зрачков что-то ярким взрывается, когда он в глаза её заглядывает и видит там непомерное возмущение и почти блеклое на фоне горящего огня смущения. мышцы под кожей натягиваются пружиной, когда он медленно касается кончиками пальцев её покрасневшей от удара щеки. след расползается от подбородка до самого уха, и голуба кривится, от его прикосновения пытается отстраниться, но затылком упирается в стену позади себя.       и это вдруг возвращает её в реальность — настоящее понимание, в каком они сейчас положении. она вообще-то в ловушке; находится под куполом храма и впервые ей хочется сбежать. сбежать от обнажающей беспомощности. голуба кое-что знает, но за знания нужно платить; это она тоже знает, но только на словах. на деле же плата может быть непомерной, но голуба не собирается потакать воле отступника и предателя. таким подчиняться равно потерять всё, что строилось упорным трудом целую жизнь, тот стержень, который она воздвигала силой воли и верой в шипе.       она всё обязательно расскажет, выполнит свою миссию и не позволит злу победить, но для начала…       голуба кривит лицо и неуклюже пытается подняться с колен, но тяжесть его ладони, теперь уже не нежно касающейся, а твёрдо вжимающейся в плечо, не позволяет ей встать. голуба хочет возмутиться, наброситься на него с яростными обвинениями, обвинить в ещё тысяче грехах, но даже не успевает открыть рта. сандей перемещает ладонь с плеча, вплетается пальцами в её волосы, с силой сдавливает у затылка и рывком тянет её голову на себя. лицо упирается чуть ниже паха, и голуба тихо шипит от внезапной боли. снова дерётся, пытается сжатыми кулаками ударить его по коленям и бёдрам, но поза неудобная, да и сил ей… не хватает.       голуба задерживает дыхание, пытается не думать о компрометирующем положении и о том, что он вообще собирается делать; пытается подавить тошноту, поднимающуюся вверх по горлу от отвращения, и её теперь обе щеки краснеют.       — что такое? — наигранно участливо интересуется сандей. — поза не нравится? неужели за все годы службы не привыкла клонить колени при молении?       он оттягивает её голову за волосы назад, позволяя сделать глоток воздуха и заглянуть ему со злобой в лицо снизу вверх. голубу от его мерзотной улыбки воротит ещё сильнее. сандей считает себя хозяином положения, уверен, что взял над ней верх, подонок. ещё и смеет словесно издеваться над ней.       — я на колени ради эона гармонии и моих братьев и сестёр встану, — шепчет она, с силой упираясь руками в мужские бёдра, стараясь отстраниться. — но ради грешника — никогда.       сандей усмехается. он треплет её по ноющей щеке с каким-то извращённым наслаждением и даже бровью не ведёт, когда она дёргается в его хватке. ей не нравится — ну конечно, кому понравится быть униженным и оскорблённым? бедняжка продолжает цепляться за остатки гордости, хотя он уже поставил её на колени.       — меня начинает раздражать твоё болезненное упрямство, — замечает он и щурится, кривя губы. — долго ли продержится твоя вера, если я опорочу тебя прямо под взором шипе? она ведь наверняка даже сейчас наблюдает за своим любимым дитя.       голуба с трудом проглатывает ком в горле. ей даже не надо объяснять, на что он намекает. она дуется, стискивая пальцами ткань его брюк.       — эон тебе судья… — тихо-тихо слетает с её губ.       сандей нежно перебирает пряди её волос, скользит ладонью по всей длине, наматывает на пальцы, и эта искра извращённой нежности пугает голубу сильнее, чем жестокость. жестокость можно упрекнуть, на жестокость можно свалить всё происходящее, мол, просто сандей монстр, зажимающий последовательницу шипе в исповедальне вместо того, чтобы выслушать её как подобает. с другой стороны, это отчасти и её вина — она была неосторожна, слишком поторопилась. будь она внимательнее, этого бы не случилось. её острое чувство справедливости привело её сюда, а сандей, эту справедливость очерняющий своими злыми мотивами, просто оказался в нужном месте в нужное время. разве этому суждено было случиться, если бы она держала рот на замке?       только что толку себя винить, если её кошмар, теперь не только во сне, но и наяву, преследует её, подавляет, заставляет сомневаться в себе.       голуба жмурит глаза, чтобы позорно не расплакаться от унижения. сидя на коленях перед тем, кто столько времени косвенно испытывал её нервы своим существованием, а теперь стоит прямо напротив и позволяет себе вольность. она лишь надеется, что у него хватит трезвости не переходить недопустимую черту. она ничего не говорит, не пытается действовать необдуманно, не отпирается — ждёт. ждёт и терпит, пока он продолжает оглаживать её затылок, скользить по шее ниже, по ушам, лбу пальцами; ей хочется вывернуться наизнанку, стереть с себя грязь после его прикосновений. голубе неудобно, неловко, и желудок начинает сжиматься, ощущая витающую атмосферу. они ведь одни, а вокруг гнетущая тишина, словно весь храм внезапно вымер. звать на помощь некого, а если и есть, голуба почему-то сомневается, что кто-то ей в самом деле поможет. да и… несмотря на ситуацию, ей не хочется, чтобы их нашли в таком положении.       сандей оскверняет этот храм, как оскверняет всё, к чему прикасается, а голуба становится невольным соучастником этого преступления против веры.       сандей отпускает её спустя несколько долгих, тягучих минут, почти отталкивает обратно к стене. осматривает её тело хирургическим взглядом, от которого её сбивает озноб. дрожь движется по позвоночнику выше, её тело немеет. что это? интенсивность неприкрытого желания в его взгляде пришибает её к месту, словно пойманную в паутину бабочку. сколько ни маши крыльями, ни кричи о помощи, паутина уже спутала нервные окончания в теле, спутала мысли, и голубе больше ничего так не хочется, как поверить в то, что всё это — посланное наваждение, продолжительный кошмар, который когда-нибудь обязательно кончится.       но голуба… не тот человек, который будет хвататься за возможность избежать настоящего, когда настоящее уже наступает на пятки. сбегать от реальности — удел слабых. а голуба сильная, и её силы достаточно для того, чтобы встретиться лицом к лицу с ужасом и выжить, чтобы поведать миру увиденную историю и обнажить знания, которые перевернут их планету верх дном.       спустя пару мгновений затянувшегося молчания лицо сандея искажает самодовольная гримаса. он склоняется над ней, глядя глаза в глаза, и заявляет:       — я не боюсь ни эона, ни наказания, — его тяжёлая ладонь давит на макушку голубы, словно он пытается вдавить эту мысль в её голову. — я избавлю пенаконию от праздности шипе и построю новый мир под началом порядка эны. и храм этот больше не будет следовать пути гармонии, — он делает паузу, и его рука путается в её волосах, окончательно расплетая незамысловатую причёску. — но если тебе так противна мысль о служении новому эону, я стану личным богом для тебя.       сандей делает небольшой шаг назад. голуба вскидывает голову, всматривается в каждое его движение. не понимает, почему заперта здесь с ним и почему терпит то, что он делает. но шестым чувством понимает другое — он её не выпустит, пока не… что? что он собирается сделать? хочется помолиться, смыть с себя очерняющий грех, очиститься от чужих липких прикосновений, но сейчас голуба может только предполагать. сандей медленным, аккуратным движением тянет за край перчатки. ткань звучно скользит по коже, и голуба морщится. обзору открываются ладони, теперь обтянутые не искусственной, а самой натуральной кожей. нежные, без единого изъяна, с подстриженными и отполированными ногтями.       эти красивые, нежные, без единого изъяна ладони испачканы чужой кровью. под ногти забились чужие жизни, кожа слипается от сгустков кровавой власти, которой он обладает и которой пользуется, потому что может и потому что хочет. эти ладони, чистые и аккуратные — олицетворение мерзости решений, которые по зубам только отступнику и предателю. скоро и её кровь окажется на его ладонях, и после неё будут десятки, если не сотни…       у голубы душа в пятки уходит и крылышки нервно дёргаются. насколько же очерствело его нутро? насколько же отравлены его помыслы? он смеет заявлять о грехе в доме эона! глупый горделивец, возомнил о себе невесть что. ещё и на её чистоту покуситься пытается… ей приходится прикусить язык, чтобы вслух не пожелать ему сгоряча — чтоб его сожрал рой жаложуков.       сандей растягивает губы в насмешливой ухмылке, смотрит ей в глаза, когда тянется к ремню на своих брюках. застёжка щёлкает слишком громко в тишине комнаты; этот звук являет собой олицетворение греха и падения. голуба видит его действия, но взгляд от лица не отводит. смотрит на него всё ещё без страха, но в её взгляде отчётливо видны брезгливость и гнев.       ему это нравится.       — это богохульство, — голуба пытается заглянуть за золотистую радужку, но не видит там ничего, кроме похоти и низменного желания соития.       — едва ли, — сандей качает головой, ощущая, как кровь в предвкушении активно приливает к одному месту. — тебе будут прощены все твои грехи, дитя, если под конец служения ты переменишь своё мнение, — он делает паузу и снова подходит ближе; кончики носков его туфель сталкиваются с её коленями, обтянутыми прозрачными колготками. его голос понижается до томного шёпота: — помолись своему новому богу как следует.       его ремень выскальзывает из шлевков. этот отвратительный звук нервы внутри неё натягивает до звучного скрипа. голуба понимает, всё понимает. понимает, что не сможет избежать этого, не сможет сбежать отсюда, потому что ноги от слабости превратились в желе. не сможет сопротивляться, потому что физически слишком слаба. голуба жмурит глаза, поджимает губы и молится про себя, молится о том, чтобы ей хватило твёрдости и силы пережить ужас и выстоять против этого мужчины. только слова забываются, когда внутри всё топит беспомощность. сандей осознанно использует такой унизительный метод унижения, потому что знает, как работают человеческие сердца и души. знает, что для женщины сексуальное насилие — черта, которую не каждая после сможет переступить.       это проверка.       шипе проверяет её решимость, терпение… проверяет силу её воли. голубе кажется, что ей это по силам. даже когда её слуха достигает звук медленно скользящего по молнии бегунка. даже когда его пальцы смыкают её челюсть с таким напором, что её рот приветно раскрывается. даже тогда, когда она чувствует упирающийся член в свою щёку, она продолжает держать глаза закрытыми, молясь о том, чтобы это пережить.       с губ сандея слетает неуместный смешок.       — даже не посмотришь? куда же делась вся твоя уверенность?       да, голуба не смотрит, но ей кажется, будто он своим пристальным взглядом может дыру в ней прожечь. у неё в носу начинает щипать от тошнотворного запаха чужого тела, а на закрытые глаза наворачиваются слёзы. это всё ещё не страх, а, скорее, обида — на несправедливость и на собственную слабость.       сандея, впрочем, такое не устраивает. он хочет видеть всё. и чтобы глупая девица окончательно уразумела, в каком положении и перед кем оказалась. он резко наматывает её волосы на кулак и снова дёргает. дёргает с такой силой, что в его руке остаются тоненькие блестящие волоски. голуба от яркой вспышки боли кричит, вытаращившись, а сандей вдруг суёт ей два пальца в рот.       — только попробуй укусить, — предупреждает он, когда она смыкает вокруг его фаланг зубы по инерции. голубу начинает тошнить по-настоящему, потому что он давит на корень языка, а перед лицом всё ещё маячит мужское естество. но она туда даже не смотрит — её круглые глаза прикованы к его лицу. — скормлю тебя сторожащим этот храм «кошмарикам». ты ведь не хочешь этого, хм?       голуба мелко трясётся. она видела во сне, что бывает с теми, кому не посчастливится столкнуться с деффектными механизмами. неосторожного человека погрызли острыми зубами, выкололи глаза, содрали кожу живьём и выдрали все четыре конечности по очереди. тот несчастный не послушал её предупреждение, а потом они все с ужасом и молитвой об упокоении на устах читали о его найденном теле новости.       сандей мягко улыбается, щекоча короткими ногтями её верхнее нёбо, пока голуба собственной слюной давится.       — вижу, что мы поняли друг друга, — и нарочно медленно водит пальцами внутри её рта туда-сюда, имитируя фрикцию. нет, он не готовит её к основному действу по доброте душевной — он просто её унижает. втаптывает в грязь её невинность, оттягивает неизбежное, растягивает собственное удовольствие. — несмотря на все недостатки, находиться внутри тебя очень приятно. любопытно, везде ли ты такая же тёплая и влажная?       голубу сейчас точно вырвет.       когда вместо пальцев во рту оказывается член, голуба пытается отстраниться. это выходит непроизвольно; тело привычно реагирует на дискомфорт попыткой избежать его. только сжатые на макушке пальцы не позволяют отстраниться. голуба с силой жмурится, и с уголков глаз таки прорываются сдерживаемые капельки слёз. ей нечем дышать от паники, от острого понимания происходящего. и в голове ни одной мысли о вере, о том, что всё это нужно пережить, что у неё есть предназначение, нет. ничего, кроме тошноты и унижения. он входит меньше чем наполовину, вытаскивает, входит снова, медленно, лишь кончиком. оглаживает её другой рукой по щекам, скользит по губам головкой, бьёт по ним унизительным шлепком.       голуба всхлипывает. она истерично трясёт головой и тянет руки к лицу. сандей позволяет отстраниться только для того, чтобы она прикрыла рот ладонями. тошнота добралась до стенок горла, и лишь усилием воли голуба не опустошилась прямо ему под ноги. её тело дрожит, в голове вакуум из унизительных звуков и хриплого дыхания. ей и головы поднимать не нужно, чтобы понимать, что он медленно водит рукой по стволу.       ему забавно — она чувствует кожей его взгляд и слышит в дыхании ухмылку. а ещё ему хорошо. он похлопывает членом по её лицу, размазывает предэякулят по покрасневшей щеке. и ей как никогда хочется содрать с себя кожу. стать кем угодно, но только не голубой, не той избранной, которую зачем-то наделили такой силой. быть может, это — тоже проверка? и сила эта, и то, к чему она привела… то, как она справиться с этим, будет ответом на важный вопрос в экзаменационном билете? после правильного ответа светит дорога только в светлое будущее, но вот есть ли к чему стремиться после того, как её уста, с которых мягко слетали молитвы, теперь опорочены? они осквернены злом, и ни одна молитва больше не слетит с этих губ, потому что это запятнает чистый лик шипе.       голуба приоткрывает губы сама, лишь бы всё это быстрее закончилось. расслабляется, насколько это вообще возможно, чтобы не вырвало и чтобы член легче входил. он пользуется её ртом, и ей, к счастью, даже делать ничего не приходится. сандей не груб, двигается медленно, гладит ласково, и ей почти хочется, чтобы он был грубым. чтобы сделал это, как и подобает насильнику — быстро и больно. но сандею… ему доставляет удовольствие не сам процесс, а то, как унизительно растягиваются её губы, как слёзы продолжают катиться по щекам, как дрожат её пальцы, неловко цепляющиеся за ткань его штанов и как краснеют коленки от трения об пол. её голова двигается в такт аккуратным толчкам, чавкающие звуки заполняют её стыдом. и сожалениями.       это её грех. её вина. если бы она послушала предостережение, если бы держала рот закрытым, то сейчас не приходилось бы держать его открытым. открытым для члена того, кто снился ей каждую ночь в кошмарах.       голуба чувствует, как по коже с уголков губ обильно стекает слюна. её настолько много, что она достигает подбородка и капает на пол. ей кажется, что соприкосновение с полом выходит оглушительным, как раскат грома в её ушах. а после ей кажется, что она оглохла. под темнотой век внезапно заструились вкрапления ярких бликов, уши заложило, и она вдруг оказалась будто не здесь. будто не её в рот имеют за длинный язык, будто не она стоит на коленях перед сандеем, словно перед новым богом, и позволяет ему окунать её всё ниже в этот вязкий, едкий грех.       сандей смотрит на неё сверху вниз, полуприкрыв веки, и тянет губы в блаженной улыбке. вот оно, дитя эона — помятая, испачканная, потерянная. стыдно ли ей за то, что она опустилась до совокупления в храме божием? не кощунство ли это с её стороны? бедная, бедная девочка.       ему её не жаль совсем.       он хватает её за волосы на макушке и заставляет запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. член выскальзывает из её рта с противным влажным звуком, а слюна всё так же продолжает стекать с уголков опухших губ вместе с его выделениями. у неё взгляд пустой — жалкое зрелище. теперь он даже сомневается, в сознании ли она сейчас вообще, или шипе великодушно позволила ей убежать от жестокой реальности?       — о эоны, — с налётом издёвки ласково произносит сандей, стирая большим пальцем непролитую слезинку с её ресниц. он слизывает её, наслаждаясь солёными вкусом невинной горечи. не всегда победа сладка всё-таки. — не вижу что-то радости в твоих глазах. на тебя ведь только что снизошло озарение.       голуба медленно моргает, кажется, с неохотой спускаясь с небес на землю. значит, она ещё с ним сознанием. отлично.       — ты хорошо потрудилась на благо бога, дитя, — сандей снова неспешно двигает тазом вперёд, позволяя члену скользнуть в её податливый рот. — прими в благодарность манну небесную.       в его мягком тоне чувствуются совсем крохотные крупицы угрозы. прими — как приказ, без права на выбор. впрочем, даже хлипкий, склизкий, но страх перед ним не помогает удержать волну омерзения, которая накрывает её, когда сандей начинает двигать бёдрами быстрее и дышать над головой громче. хрипло. хватка в волосах становится крепче, член в её рту — больше. слёзы мешаются со слюной, хриплые стоны с едва слышным скулежом.       когда сандей притягивает её лицо к себе вплотную и спускает прямо в горло с тихим выдохом, голуба чувствует, как по стенкам стекает его сперма. её крылышки трепещут, дёргаются, разбрасывая мелкие белёсые перья в ужасе, пока она давится и едва успевает отодвинуться (с великодушного позволения сандея, конечно), прежде чем опустошиться прямо на пол под себя. желчь вместе с остатками пищи с потугой выходит из неё, едва не обрызгав начищенные носки мужских туфель. голуба тяжело дышит, пытается справиться с новыми позывами, когда чувствует на подбородке капельки спермы. это похоже на борьбу с диким животным за выживание — тошнота острыми когтями впивается в горло, изнутри рвёт от попыток сдержаться. она и так унижена. настолько унижена, насколько это вообще возможно под взором эона, но голубе не хотелось растерять последние крупицы гордости. нет. только не перед ним.       но он же видит. всё видит. видит больше, чем шипе, потому что теперь он — её бог.       сандей видит, как ей плохо и больно от происходящего. видит, как дрожит её тело от слабости, как щёки снова намокают под напором унизительных слёз. сандей не торопится. не отходит, не приводит себя в порядок, нет, просто стоит и смотрит, будто наслаждаясь столь желанным греховным падением голубы больше, чем разрядкой. впрочем, так и было. от одного её сломленного вида внизу живота снова собирается обжигающее тепло. сандей тихо выдыхает, последний раз скользит взглядом по трясущемуся телу, прежде чем наконец отойти. прошло несколько минут, но по ощущениям самой голубы, он стоял над ней несколько непрерывных часов, вталкивал в неё вместе с тишиной отвратительную правду, скользящую на языке вязким вкусом самого сандея — она слаба перед ним. она никто перед ним. она думала, что способна справиться с унижением, что встанет и пойдёт туда, куда ведёт её путь, её сила и внутренняя борьба, только вот всё это превращается в прах под её ногами, потому что она… не справилась. пока не справилась. она чувствует себя грязной, она чувствует себя испорченной и осквернённой. и стены эти тоже осквернены. всё это — вина сандея. не её.       но ведь она оказалась здесь не из-за себя самой и даже не из-за сандея. из-за шипе. эон одурманил её разум… получается ведь так?       сандей медленно, плавно, почти элегантно достаёт с верхнего кармана платок и вытирает с себя излишки выделений, чтобы не испачкать бельё и штаны. голуба слышит скольжение ткани по коже и скрежет застегивающейся ширинки, вздрагивает, истерично задирает голову, помутневшим взглядом вглядываясь в снисходительную улыбку на его лице. ей хочется кричать. спрятаться. помыться. что-нибудь, чтобы не чувствовать омерзительный вкус сандея у себя во рту. чтобы не ощущать липкость на коже после его взгляда… ей хочется многого сейчас, но сил в теле не остаётся вовсе. вместе со слезами, соплями и рвотой будто вышли.       голуба не удерживает в себе тихий всхлип.       — теперь ты видишь, милое дитя? — как бы невзначай произносит сандей, с налётом заботы утирая грязь с её рта уголком платка. — шипе плевать на тебя. эонам в принципе на людей плевать. не достойны мы их. они лишь играются нами, как дети играются в кукол и солдатиков.       голуба медленно моргает, пока его вкрадчивые тихие слова проникают в её разум. эону… плевать? но может ли быть такое? было бы плевать, стала бы шипе так настойчиво взывать к ней сквозь сон? или же это была такая… игра? всё специально подстроено, чтобы она столкнулась со своим врагом и пала его жертвой?       таков ли замысел эона?       голуба неуверенно поднимает глаза на сандея, и он наклоняется чуть ближе, вглядываясь сквозь зрачки в самую её душу.       — шипе оставила тебя. не спасла тебя. одарила не даром, а проклятием, — он обхватывает её лицо руками и шепчет: — да и должна ли волновать тебя теперь воля шипе, когда ты в её доме грехопадением занималась? она больше никогда не взглянет на тебя. забудет тебя, как любого другого последователя.       голуба снова моргает, пытаясь хоть как-то осознать услышанное. эон гармонии отвернулся от неё. она ему больше не нужна — никогда не была нужна. значит и вера её, и молитвы, и попытки помощи другим с помощью дара шипе — всё пустое. бесполезное и ненужное.       сандей видит этот её потерянный взгляд и пустое лицо и тихонько смеётся. он по-отечески гладит её по голове и приговаривает:       — ну-ну, что ты так расстроилась? разве же это конец света? ну подумаешь, эон отрёкся от тебя — со всяким ведь бывает?       нет. не со всяким. голуба всю сознательную жизнь провела с именем шипе на губах и с верой в величие пути гармонии. голуба, рискуя зазнаться, почувствовала себя особенной, получив подарок эона. так почему — почему если шипе отметила её по-особому, она отвернулась от своего дитя в самый важный момент? почему не вмешалась, не спасла? чего стоят страдания голубы на коленях? или тех страданий было недостаточно?       — реальность жестока, милая, — сандей улыбается шире, почти злорадно. он осторожно касается гало над её головой и сжимает тонкий обруч между двумя пальцами, пока голуба продолжает пялиться на него снизу вверх, внимая его речи. — не нужны мы эонам. да и они нам, собственно, тоже, — он чувствует, как сила, удерживающая её гало ослабевает, и отбрасывает его, как будто лишая голубу последнего символа веры.       гало ударяется о стену исповедальни и с глухим стуком падает на холодный пол, но голуба даже не шелохнулась. в голове у неё пусто, будто все мысли исчезли разом. сандей оставил её с ничем. теперь она без чести, без веры, без семьи… без дома.       она и в глаза отцу епафию теперь даже не сможет посмотреть. не сможет сказать, что их эон оставил её и что она осквернила это светлое место. да как голуба вообще сможет заговорить с ним после такого? она ведь… такая грязная теперь.       — волноваться не о чем, — словно услышав её мысли, произносит сандей, выпрямляясь. — я знаю место, где ты сможешь обрести новый путь. место, где обитают такие же потерянные души, как ты. уверен, ты уже знаешь, что это за место.       она знает. она не раз слышала о нём от старших братьев и сестёр, но никогда от отца епафия. место, куда ссылают всех неугодных. туда нельзя войти самостоятельно и, попав туда однажды, уже нельзя выйти.       риф потока сновидений.       голуба ничего не отвечает сандею. она не кивает и не качает головой. она просто смотрит куда-то сквозь него, повесив голову, стоя на коленях в луже из собственных слёз и блевоты. и разум, кажется, покинул её тоже.