|·Кровавая весна·|

      Кровавый Бог шумно, тяжело сглатнул, нервно и прерывисто втягивая носом воздух, глазами алыми, полными тоски, сверля дырку в спинке кресла. Внутри всё дрожало, он прикусил губу.       Старик в кресле лениво приоткрыл веки, натягивая зелёный, клетчатый плед на широкие, когда-то могучие, а сейчас ослабшие плечи. Огонь, дикий хищник, необузданная сила природы, мирно потрескивал в камине. В доме пахло мылом, благородной старостью и хлебом.       –Дрим...– Неуверенный шаг вперёд, голос непроизвольно надломился.       Пожилой мужчина повернул голову, подрагивающую, от возрастного тремора. У Техноблейда заболело сердце, когда сморщенное, покрытое шрамами лицо, с выбеленными от времени бровями, расплылось в доброй, старческой улыбке.       –Техно... Кхе-кхе...– Дрим пошамкал челюстью, – Эх, что ж ты не сказал, что заглянешь? Я бы другу дорогому хоть бы чаю налил...       Кровавый Бог сел на колени воле кресла, дотошно, въедливо и отчаянно бегая глазами по высохшей фигуре. С трепетной мольбой, растерянно и обречённо-болезненно, видя в этом скрюченном дедушке своего друга. Свою несбывшуюся мечту. В горле поднялся ком, истошно выло внутри забытое, человеческое и теплое.       –Дрим... Дрим, прости, я ушёл так надолго... Я даже писем не присылал. Столько лет прошло, я и не думал... Дрим, послушай-       –Я скучал.       Сморщенная, испещрённая узорами шрамов, следов бурной молодости, рука, с узловатыми пальцами, успокаивающе легла поверх длани Бога. Техноблейд всмотрелся в чужие, нет, нет, самые родные глаза.Некогда пушистые ресницы поредели, кожа вокруг усеяна бороздками морщин, от веснушек остались темные, пигментные пятна.       И пусть яркий, зелёный, хищный цвет радужки померк, в блёклых зрачках, где-то в самой глубине, задвинутая подальше годами опыта и старческой мудростью остался тот дикий, непокорный, необузданный огонь, огонь жажды приключений, огонь битвы, огонь чувств, от которого остались лишь озорные искры. Лесной пожар стал уютным пламенем в камине.       Кровавый Бог прижался лбом к ослабшей от тяжести лет ладони, тяжко втягивая горький, густой воздух сквозь дрожащие губы.       –Дрим....       –А ты всё такой же. Молоденький.– Старик хрипло, приглушённо рассмеялся, ласково взъерошивая мягкие, розовые локоны свободной рукой. – Расскажешь, где ты за всё это время побывал? Порадуй дедушку.       – Ты такой старый...       Дрим снова хохотнул, насмешливо склоняя голову на бок, становясь сейчас особенно похожим на себя в молодости.       –Ох, дорогуша... Для меня это комплимент. Столько было в весне жизни моей, до сих пор старые раны по зиме ноют...– Старец облизнул пересохшие губы, откинувшись на спинку кресла, прикрыв веки.– Я в это время всегда о тебе вспоминал. Я ж думал, что даже до сорока не доживу, молодым помру, хе-хе... Но видишь, второе пришествие, хоть и не Христово, а застал...       Техноблейд поднял голову, нежно, трогательно сжимая сухую руку в своих больших когтистых пальцах, унизанных кольцами, сдерживая непрошеные солёные капли.       –Меня не было столько лет, и ты не злишься? Я столько не сделал, не сказал... Прости меня , прости меня, Дрим...       Дедуля покачал головой, снисходительно похлопал ладонью по руке Техно.       –Ну что же ты, лапушка? Ты ж не маленький поросёночек, а Бог Крови, Бог Войны... Не плачь, горюшко... А мне, эх..– Дрим блаженно вздохнул, впитывая дряблым телом тепло от камина, устало закрывая глаза.– Мне то уже всё равно... Я своё отплакал, отрыдал, отсмеял... Отматерил. У тебя-то ещё вся жизнь впереди, не нужно корить себя... Эти шестьдесят лет я провёл сносно. Ты лучше... Хм... На могилу Квакити иди поплюй, к Ранбу загляни... У него правнуки ух! Хуже Томми в его самые активные годы...       Техноблейд вздрогнул, болезненно смаргивая первые слёзы.       –Не плач, Технушка, не плачь...       Дрим склонил голову к плечу, отблески от огня танцевали в центре его тускнеющих, мутных глаз. Выдохшееся, отдавшее этому миру столько пылкости, страсти, радости и слёз, горя, падений и пепла, дружбы, предательств, отдавшее всего себя тело, безмятежно растеклось в кресле, став податливо-мягким, безвольным, словно игрушечным.       –Дрим? Дрим! Нет, пожалуйста, Дрим, я прошу тебя!       Кровавый Бог отчаянно подался вперёд, словно пытаясь схватить утекающее дыхание, не дав ему испариться. Но ему был прекрасно знаком этот привкус, этот осадок на корне языка и нёбе: горький, приторно-вяжущий, но в этот раз, без привычной, железной едкости крови. Он судорожно уткнулся лицом, губами в вялую, тряпичную ладонь.       –Я найду способ изменить всё, слышишь?! Я же чёртов Бог, я могу! Ох, Дрим... Дрим.       Видавшая многое маска, надтреснутая и в следах битв, висевшая над камином, в котором догорало пламя, безразлично смотрела, как горько, отчаянно, беспомощно и потеряно проклинал себя Бог, омывая слезами своё упущенное счастье.