it's a sin

— Господин Хамин пришёл. — О, молодой господин? — Сехёк выпускает из крепкой хватки волосы, но не оборачивается, сжимает пальцами в чужой крови подбородок Хи Чхоля и склоняется: — Ну разве ты не счастливчик? — будто издеваясь над самим его именем, дословно означающим «счастье»; и он издевается на самом деле, в противном случае давно убил бы, но не над именем, не чем-то столь незначительном для него — над ним, тем, кто он есть и что из себя представляет. У Хи Чхоля рассечена щека, кровь стекает по коже к чужой руке, у Хи Чхоля заплыл глаз и ему приходится давится вязким и металлическим, что мешается со слюной, застревает в горле; во взгляде Сехёка — непосредственная жестокость Дьявола, в ней нет наслаждения муками, но есть голод змеи, что пускает под кожу клыки, отравляя кровь ядом и заставляя биться в агонии. Он не сожрал его только потому, что не чувствует голода. Он не сожрал его, потому что — такая падаль. У Сехёка улыбка клыкастая, насмешливое пренебрежение: — Ты должен быть благодарен молодому господину, — в его голосе нет усталости и нет сочувствуя, его голос весел и непринуждён; у Сехёка улыбка — едкое превосходство блядское. Хи Чхоль был бы благодарен, если бы ему перерезали горло прямо сейчас, но Сехёк разжимает пальцы и выпрямляется: — Увидимся позже. Он переступает порог комнаты, на ходу вытирая руки полотенцем; этого, конечно, недостаточно, чтобы сокрыть следы, но ведь нельзя заставлять ждать драгоценную принцессу слишком долго? Хамин больше не избегает его и не кичается тем, насколько неприятно и нервирует его чужое присутствие. В изнеженном проступает огрубевшим осознание, натянутая тетива расслабляется, позволяя выстоять с упрямо вздёрнутым подбородком — в самом деле, это столь очаровательно-провокационно, что Сехёку тяжело держать себя в руках, — красными ликорисами расцветает по невинности действительность, в которую он слепо делает шаг и не успевает затормозить; уже поздно. Так закаляется сталь, так — омертвевшее распадается, обнажая то, что всегда приходилось скрывать даже от себя самого, но что Сехёк почуял сразу, точно гончая: в этой святой непогрешимости — суицидальная непримиримость; обломанные клыки отрастают снова, и правда — это возбуждает воображение и делит терпение на ноль. У Хамина взгляд напряжённый, он хмурит светлые брови, сводит их к переносице; взгляд тяжелеет на порядок, когда опускает его, во взгляде так легко прочитать стылое и нелепое в своей чистосердечности: на какое-то мгновение, Сехёк знает, у Хамина замирает сердце в страхе искреннем и беспокойстве; летнее дитя, до сих пор допускающее первой мысль, что пострадать может Сехёк, и не способное скрыть этого, как не способен скрыть последующего осознания. Хамин не спрашивает, хороший мальчик. Хамин не одобряет, но, мой нежный молодой господин, вы знали с кем остались. — Уже соскучился? — Сехёк подходит ближе и в его взгляде преисподней огонь: — Понимаю. Я тоже думал о вас. — Хи Чхоль ошибался, просто голод Сехёка — это не то, что он способен утолить. — Я не, — договорить Хамин не успевает, потому что Сехёк хватает его за руку грубо и тянет на себя, оказывается близко неумолимо быстро; запах чужой вбирает у самой шеи, ну точно пёс, и опасно скалится. Хамин рефлекторно упирается ладонью ему в грудь, с личными границами Сехёк не считался никогда, не считается и сейчас. — Как прошла встреча? — Откуда ты... — иногда кажется, что взгляд его повсюду, но такая ли это неправда? — ничего важного. — Правда? — Сехёк наступает ближе, заставляет упереться бёдрами о край столешницы; неприятно врезается в кожу, но это ничто в сравнении с тем, как близко находится Сехёк, — от вас просто фонит чужим запахом. Как бесстыдно, молодой господин, меня уже недостаточно? Вы задеваете мои чувства, — голос Сехёка — мёд, затягивает намертво; как многие пропадали, только услышав его голос? Как многие чувствовали первородный страх? Хамин пытается оттолкнуть его, хочет объяснить. Сехёк — не позволяет. В самом деле: это задевает. Кто ж такой смелый, что посмел прикоснуться к нему, оставить свой след столь небрежно и отчётливо, что его просто невозможно не почувствовать — за версту воняет; выводит из себя. Единственный запах, который Сехёк согласен чувствовать от молодого господина — свой собственный; он пальцами свободной руки подцепляет ворот чужой футболку, оттягивает в сторону и не даёт ни секунды на осознание — клыками вгрызается в шею, с упоением вслушиваясь, как на вдохе давится воздухом Хамин, вцепившись ему в плечо пальцами мёртвой хваткой. Стал сильнее, неуклюжести в нём меньше, но право слово, молодой господин: вам ещё учиться и учиться. — Какого чёрта?! — Хамин злится, и Сехёку это нравится; каждая его эмоция, праведный протест — это ловушка, в которую он попал давно и из которой нет никакого желания выбираться. Да и почему он должен делать это? Сехёк не находит ни одной причины для того, языком касается укуса и бесстыдно горячо выдыхает на ухо, губами задевая кожу: — Вы сами виноваты, молодой господин. Разве это не провокация? — столь же он не чувствует стыда за то, что переворачивает ситуацию в свою пользу, потому что искренне считает, что это вина Хамина: на что он рассчитывал, когда столь очевидно говорит, что был с кем-то другим? Сехёк не ревнует, но чувство собственничества в нём такой же яд — Хамин возводит его в Абсолют, и это его, Хамина, вина. Он виноват, что когда-то заговорил с ним. Он виноват, что Сехёк захотел обладать им. Он виноват: само его существование, изгиб губ и голос; упрямство и смешная праведность — всё это прочно удерживает Сехёка, а какая собака не укусит любого, кто посмеет протянуть руку к хозяину его? Мы в ответственности за того, кого приручили, так держи крепче поводок, Хамин, и смотри только на меня. Это провокация чистой воды, а большим терпением Сехёк не отличался никогда, так к чему делать вид сейчас, будто оно есть у него? Любой протест — не здесь, не сейчас, — он отметает легко, просто не слушает его. В самом деле, за последствия нужно отвечать, и он напором давит возмущение, просто не позволяет говорить: молодой господин, вашему языку сейчас найдётся куда более достойное применение. Сехёк целует жарким требованием бескомпромиссным, в нём желание и голод столь неприкрыты, что это чистый грех, но святым он, в отличии от Хамина, не был никогда. Он сжимает пальцы на чужом боку, задирает футболку и накрывает горячей ладонью низ живота; чувствует, как сбивается у того дыхание, как напрягаются мышцы, и разве можно в таком случае хоть сколько держать себя в руках? Абсолютно нет. В Сехёке бесстыдство помножено порочным, и он опускает ладонь ниже: «Вы отвратительный лжец, молодой господин», — хриплым смехом в чужие губы, встречая яростный взгляд. Если Сехёку и суждено погибнуть, то погибель его — Хамин.