Чувства, когда он

      Хаск был бы согласен на интрижку, если бы это не был сам Энджел Даст, который вызывал в нем слишком много. Начиная от трепета от касаний, продолжая глубоким пониманием его положения и не заканчивая.       Чувств было достаточно.       Когда Хаск подавал ему бокал с жидкостью, которая обещала снова удивить гостя своей уместностью к данному моменту, их пальцы как бы случайно соприкасались, но эта случайность казалась такой важной, такой правильной, что никак иначе быть и не может.       Когда Даст подзывал его ближе, чтобы он наклонился и услышал его секрет, который точно не слышал никто другой, потому что никто больше не смог бы дойти до этого.       Когда (теплое) горячее дыхание касалось его чувствительный ушей, а пальцы, что ложились на плечо казались одновременно обжигающе горячими, вызывая внутри пожар, который струей пламени тянулся от концов меха до того места, где должна была быть душа; и в то же время такое тепло и комфорт, к которому хотелось просто жаться, прильнуть и занюхаться этим запахом, окунуться и утонуть окончательно в этом тепле.       Когда Энтони смеялся искренне, без фальши, к которой привык каждый и он сам, когда позволял своему внутреннему, чему-то черному с горечью и болью, с шипами и лезвиями, вихрами шерсти грубыми, и чему-то белому, светящемуся и мерцающему ярче, чем самые яркие лампы, которые когда-либо видел бармен.       Когда начинал вместо привычных баек говорить о своей судьбе, не пытаясь улыбаться во весь рот, не пытаясь привлечь внимание, потому что оно и так было у него.       Потому что Хаск давал его. Но ведь не только внимание! Это было, пожалуй, меньшее, что он мог ему дать. Те заботу и тепло, что он так старался ему давать, и отражение которых был так (рад) счастлив видеть в чужих глазах, когда его внутреннее начинало пробиваться и светиться, у него перехватывало дыхание, в голове не оставалось никаких мыслей, и хотелось просто быть-быть-быть. Быть рядом, просто знать, что на свете, во всем аду и во всем мире в целом есть такое существо, что оно дышит, смеется, улыбается и плачет, а еще ценнее то, что это все посвящалось ему.       И он видел в этих глазах тоже самое. Ему хотелось плакать, выть и скулить, и в то же время улыбаться также любяще, как он видит на лице напротив.       Когда они остаются одни, ничего другого больше не остается. Они хотят оставлять всю боль снаружи, всю фальшь и высокомерие где-то далеко, не дать, чтобы оно контактировало со вторым человеком вместо себя. Только они.       И они будут вместе, будут и дальше смотреть друг на друга и ценить внутренне второго, пока ад не расколется.