Весь этот бред

      Сергей откладывает телефон. Он не любит вставать рано, но будильник заведён на восемь утра, потому что завтра у Леры пары после обеда и едва не до ночи. Тихо шелестит в ванной вода - он отправил Олега в душ, едва они остались вдвоём.       Иронично, на Волкове заживало как на собаке, при должном уходе - и того быстрее, и хотя бывший его коллега поработал на совесть, Серёже оставалось волноваться только о том, что приводившая его в немой восторг татуировка во всю крепкую спину теперь будет рассечена безобразным шрамом.       Вместе с мыслями о нём всплывают мутные воспоминания о побеге из дурки и их первой встрече за долгое время - Разумовский может по пальцам сосчитать моменты, в которые видел Олега плачущим.       В тот раз он плакал от облегчения, и едва ли Сергей понимал это тогда, погружённый в безумие с головой, зато он точно помнил, что слёзы у Волкова солёные - от них горчили чужие губы, розовели мокрые щёки, они собирались на кончике его не раз сломанного носа. Рыжий не понимал тогда ничего, но точно помнил этот момент, потому что Олег действительно редко плачет.       Зато кислые мины строит с завидной регулярностью. Он поджимает губы, хмурит густые тёмные брови, и взгляд у него в эти моменты становится просто убийственным, иногда Разумовскому кажется, посмотри брюнет на него так же внимательно хоть секундой дольше - продырявит ему башку. И что раньше, ещё с детства, что теперь, Сергей не может не слушать такого Волкова, не столько от страха, что в голове действительно образуется дырка, сколько от того, что сам понимает, что Олег прав, потому что поесть нормально хотя бы один раз за день и правда надо, потому что десять чашек кофе за сутки, пусть, не смертельная доза, но сердце всё равно могут испортить, в конце концов, потому что он просто всегда прав, а если нет - ему простительно, потому что Серёжа его действительно любит.       Вместе с кислыми минами часто приходят невыносимо душные речи - порой, слушая весь этот бред, Разумовский мечтает открыть окно. Не то чтобы Олег сильно разговорчивый, но нотации читать он любит. Может, его испортила Сирия, может, всегда таким был - рыжему без разницы, потому что с этим ему придётся мириться ещё очень и очень долго.       Погружаясь на дно воспоминаний, Сергей мрачнеет на глазах: в памяти всплывали один за другим долгие, невыносимые часы в палате - он умирал от скуки, он ненавидел это время, он с самого детства не любил, когда его кто-то лечил. После того, что Олег рассказал о Рубинштейне, Разумовский возненавидел это больше прежнего, почти, кажется, даже успевший раньше смириться с необходимостью существования врачей в его жизни.       Негромко скрипит дверь, под одеяло с прохладой комнаты проникает запах геля для душа, самого простого, того самого, пахнущего не пойми чем, но по заявлениям производителя, кажется, хвоей.       Серёжа улыбается, прикрывает глаза, сверливший взглядом стену. Руки у Олега тёплые, даже горячие, крепкие и тяжёлые - Разумовский ненавидел, когда от них пахло медикаментами, от перекиси и медицинского спирта до "Звёздочки" и сиропа от кашля на плюще.       Шприцы, таблетки, люди в белых халатах - он насмотрелся на это на всю свою оставшуюся жизнь.       - О чём думаешь? - его голос на грани слышимости, сиплый, будто совсем неживой и иногда Сергей всё ещё вздрагивает, слыша его. Как сейчас. - Видимо, о чём-то не очень хорошем.       Рыжий оборачивается, стараясь изобразить сонное лицо, но едва ли Олег поверит - Разумовский искренне благодарен за то, что тот не настаивает на ответе. Сергей слушает тихие смешки, чувствует плечом, как вздрагивает от них крепкая грудь, удобнее укладывается поверх протиснувшейся под поясницу руки и прикрывает, выдохнув глаза.       Когда Рубинштейн дал ему карандаши и бумагу, стало легче, но едва ли. Рыжий мог отвлечься от собственных перепадов настроения, от того, как предаёт его раз за разом память, но едва ли понимал, что именно выливается на бумагу.       Как часто он впадал за этим занятием в ступор? А в слезы? В истерики? Даже если мог что-то вспомнить, сосчитать оказался не в силах. А еще не мог вспомнить, когда за эти дни рисовал хоть что-то не связанное с теми, кто всегда был с ним рядом, хотя бесстыдно признавался самому себе, что даже в прямоугольнике листа Олег был хорош.       Сережа снова приоткрывает глаза.       Волков, сонный, лежит рядом, густые темные ресницы плотно сомкнуты, от жёстких волос пахнет ментолом.       Разумовский осторожно переплетает их пальцы - вторая рука брюнета накрывала тяжестью талию, заключая в горячее кольцо объятий. У Олега длинные грубые пальцы, мозоли на ладонях и короткие ногти - рыжий ощупывает всё это, улыбается улыбке на чужом лице.       Волков не открывает глаза, но не спит - он всегда знает, как Серёже спокойнее, и он всегда делает вид, что не замечает пристального взгляда синих глаз на себе: на татуировке, на руках, ногах, заднице, в конце концов, потому что каким бы гением Разумовский не был, какими бы методами не пользовался, брюнет знает его, как облупленного, знает с детства, стеснительным и пугливым ребенком с грандиозными мечтами и полными ужаса перед грядущим, но горящими омутами синих глаз.       Бледная ладонь ведёт по крепкому плечу к шее - Сергей прекрасно понимает причину, по которой всё тело Волкова напрягается, готовясь дать отпор, но тонкие пальцы ведут выше, бережно касаются смугловатой щеки, рыжий тянется ближе, касаясь губами чужих.       К чёрту весь этот бред. Рубинштейн, дурка, мрачное альтер эго - это пройденный этап, и лечить сейчас надо не его, а в разбитой голове, может, даже мозги на место встанут.