If there’s no body, there’s been no crime

Так было всегда. Вергилий мог усесться на нем, намотать теплые кишки на руку, потянуть на себя, услышать сдавленный стон Данте и даже не подумать о том, что тому больно. Потому что Данте не больно — он смеется, улыбается во все тридцать два. Данте не любит ни человеческое, ни демоническое мясо на вкус, но если это брат, который добровольно подставляет бледную шею под его острые, ненасытные клыки, — то Данте все устраивает. Чавкает, как зверь, чуть-ли не давится от удовольствия и прикусывает собственный язык. Веки Вергилия дрожат и он, задыхаясь, зарывается пальцами в окровавленные волосы младшего брата. Притягивает ближе. Вергилий любит Ямато. Она никогда не подводит его; тонкая сталь режет ровно, почти хирургически точно. Иногда он не церемонится, вспарывает брату брюхо за считанные секунды, вводит пальцы в горячую глубь его внутренностей, считает ребра, давит на легкие, трется бедрами о подрагивающие мышцы Данте, облизывается. А иногда это долгая, томительная процедура: сделать маленькие надрезы на его коже, позволить крови бусинками скопиться на поверхности, слизать их нарочито медленно. Даже нежно. Только через десятки минут, иногда часов, Вергилий прижмется своими губами к его, в грязном поцелуе позволит скопившейся в глотке крови хлестнуть в пересохший от жажды рот и выпьет до дна, не упустив ни одну капельку мимо глаз. Данте в ответ довольно промурлыкает. Данте — коллекционер. Он собирает оружия со всего света, не жалеет деньги на эксклюзивный винил патлатых восьмидесятых, в стопку складывает бумаги о неуплате, а где-то там, на полках, за толстыми книгами, хранит формалиновые баночки-скляночки с остатками брата. В редкостные дни он без особых усилий откроет ему пасть, пересчитает зубы, пальцами надавит на клыки, позволит ему слизать соль с его кожи, прежде чем вырвать эти маленькие драгоценные камешки изо рта. Мама в детстве шутила, что сделает ожерелье из их молочных зубов. Данте благодарит ее, потому что лучше идею он больше не найдет. Красивее будут только раскрасневшиеся от лопнутых капилляров глазные яблоки, с которыми он игрался, как с бильярдными шариками. Вергилий не умел готовить — привык раздирать сухожилия когтями, проглатывать хрустящие кости, пальцами выдавливать алый сок из тугих мышц. Он не находил ничего поразительного в мясной вырезке, в поданном с вином стейке экстра-рейр; не понимал зачем люди стремятся к идеалу, стоя за плитой часами, пока Данте не пригласил его к столу, держа бутылку с коньяком в одной руке. Единственной руке. Теперь Вергилий занимается этим сам — закатывает рукава, повязывает на пояснице фартук, берет тесак и следует столетней книге рецептов. Думал ли ее автор, что свиные хвостики можно заменить ловкими, длинными пальцами, а печень демона — полезнее коровьей? Вергилий не задумывается об этом, просто использовать Данте обходится дешевле и получается вкуснее. Так будет всегда. На полу образовалась огромная лужа, всего несколько мгновений назад она была с размером в ладонь, но у Данте свои понятия меры. Последнее движение в сторону брата, и на полу красивой линией разложились почти все органы Вергилия. Почки он достал первыми, рядом сложил печень и желудок. Пострадавший в процессе вскрытия мочевой пузырь грустно расположился подальше ото всех; из вспоротого нутра вывалились кишки, как невспаханные колосья; оленьими рогами выглядывали сломанные ребра. — Красиво. Красивый, — шепчет Данте, поглаживая вспотевшие щеки старшего брата. В его уголках рта подсохла кровь — Вергилий никому не признается, что кричал, когда Данте демоническими когтями поддевал вены и разбирал его слои, как если бы пек торт Наполеон. Он хрипит, последние силы тратит на то, чтобы не потерять сознание от потери крови. Говорить сейчас — это копать под себя могилу. — И почему ты только из меня делаешь шедевры кулинарии? Это несправедливо. Вергилий позволяет этому происходить только потому что хочет узнать, насколько далеко они смогут зайти. Еще вчера они сняли обои в комнате, где Данте, как дождевой червь, жертва экспериментов детей, оказался рассеченным на две равные половины. Месяц назад пришлось выкинуть испачканный насквозь диван. Сегодня они вряд-ли отмоют старую древесину паркета, но им уже все равно. Данте перекидывает ноги через его распластанное, обмякшее тело, нависает над его лицом и наслаждается тем, что видит, будто смотрит на картину Ренессанса. Из него резонирует горячее пламя, кипяток булькает в венах, из спины высвобождаются острые, огромные крылья его триггера. Вергилию он напоминает красного дракона. Он его не боится. Потому что бояться нечего, а боль не имеет значения. Они никогда не смогут друг-друга убить, только бесконечно играться, как брошенные родителями львята. Спарда подарил им быструю, почти мгновенную регенерацию, а Ева — эмпатию. Выбивая воздух из легких брата, пронзая их шипами и доламывая ему грудную клетку, Данте думает: «Люблю». Органы встанут на свои места, кости зарастут, кожа заживет, кровь восполнится. Вергилий на дрожащих ногах встанет из бордовой, пряно пахнущей металлом лужи, схватит Данте за плечи и позволит себя обнять. — Здесь будто кого-то убили, — фыркает он в его шею, прикусывая солоноватую загорелую кожу. Данте только смеется. — Нет тела — нет дела.