Самая прекрасная песня

Песни — как люди — бывают разные. Есть песни весёлые и песни грустные, простые и сложные, молодые и старые. Есть песни живые — те, что у всех на слуху, и песни мёртвые — позабытые, покрытые пылью, перемолотые ходом времени. Песни — как люди — бывают разные, и поэтому ты так их любишь. Прячешь их у всех на виду в журчании воды, в перезвоне падающих сверху капель, в вечных разговорах эхо-цветов: их тогда слышат и приносят, тихо насвистывая, обратно домой; хоронишь их в чёрных глубинах своей бездонной памяти, чтобы вернуть к жизни через год, или пять, или десять, а может — на следующий же день. Песня — маленький осколок чьей-то судьбы: ожившее слово, мечта, облечённая словами, мгновение, обретшее форму. Они рождаются, чтобы делиться радостью и горем, чтобы гореть и зажигать сердца — и когда ты слышишь, как кто-то поёт, ты улыбаешься, потому что знаешь: песня нашла слушателя. Потому что лишь одна вещь на свете печальнее песни, которую не услышали — песня, которую не спели. Такие почти невозможно узнать, ведь их обычно уносят с собой в могилу, хоронят без церемоний среди костей и праха. Такую ты знаешь только одну, и это ровно на одну больше, чем тебе хотелось бы — свою. Тысячу лет назад ты должна была спеть её кому-то. Кому-то, кто был тебе очень дорог. Она жила в лесу на берегу озера, плела венки из цветов и трав и танцевала по водной глади на рассвете и на закате. Ты не помнишь её имени — помнишь лишь, как игриво оно шелестело в листьях на ветру, как звенело озорным ручьём в утренней тишине, как мелодично и легко переливалось у тебя на языке. Ты не помнишь её имени, но помнишь, что у неё была шёлковая кожа цвета молодой листвы. Помнишь сияющий взгляд её прекрасных голубых глаз, помнишь её волосы — тёмные и длинные, и спутанные, словно водоросли. Помнишь, что она носила в них белую лилию — даже зимой, — и уверяла, что это всегда один и тот же цветок, хотя ты точно знала, что это не так, а она знала, что ты знаешь, и шутливо отводила взгляд, когда ты заводила об этом речь. Она рассказывала тебе, о чём шепчутся между собой деревья, а ты ей — о чём говорят звёзды на небе. Вы могли сидеть так с утра до ночи, держась за руки, позабыв обо всём, кроме друг друга, позабыв, где кончается она и начинаешься ты — ибо нет грани тоньше, чем между озером и рекой, что в него впадает; вы пели и танцевали вместе — ты наступала на полы своего плаща, а она не попадала в ноты, пускай голос у неё и был стократ лучше твоего. На двоих у вас было не так много — всего лишь река, лес и озеро. Солнце над головой, ветер в волосах, цветы на берегу — маленький волшебный мир, каждая секунда времени в котором принадлежала только вам. У вас было не так много. Больше, чем ты могла бы просить. Меньше, чем оказалось нужно. Тот вечер до сих пор стоит у тебя перед глазами ясно: багровое солнце заходило, разбросав по небу окровавленные облака, воздух пах едкой гарью, а из-за горизонта доносились звуки горна. Тогда ты пришла к ней в последний раз — проститься и, быть может, позвать с собой на войну с людьми, и твой голос был тихим и глухим, словно в лёгкие тебе насыпали пепла — горького, жгучего пепла. Она ответила не сразу; молчала с минуту, глядя тебе в глаза — словно пытаясь понять, что происходит за ними, — но когда она открыла рот, ты уже знала, что она скажет: — Этот лес тоже кто-то должен защищать. Кто, если не я? И, спустя секунду: — Пообещай мне, что вернёшься. Ты надеешься, что она не видела твоих слёз. Что спрятать их в тени капюшона оказалось достаточно. — Обещаешь? — Обещаю. Ты не могла ответить «нет». И не могла оставить её с простым «да». — Обещаю, что вернусь и спою тебе самую прекрасную песню, которую тебе доводилось слышать. А она не могла оставить тебя без глупой шутки на прощание. — Знаешь, я слышала много прекрасных песен. Меня сложно будет удивить. — Эту — точно не слышала. — Ты уверена? — Уверена. — И почему же? — Я её ещё не написала. Вы разошлись, улыбаясь друг другу, и её смех, игривый, живой и тёплый, ещё долго стоял у тебя в ушах. С тех пор ты больше её не видела. Ты бы и правда вернулась. Правда бы спела для неё — спела бы о мире и войне, о волшебстве и решительности, о борьбе, свободе и весне. Ты бы и правда вернулась. Но Барьер рассудил иначе. Ты не помнишь её имени. Может быть, потому что тысяча лет — это и правда долгий срок. Может быть, это Барьер отрезал от тебя что-то важное — как отрезал реку от истока и от озера, поделив её на три части. А может, ты просто слишком долго собирала чужие истории — так долго, что стала забывать свою. Ты не помнишь её имени — не знаешь, жива ли она вообще, и понятия не имеешь, как её лес теперь называется на картах — но помнишь, что никто и никогда больше не видел тебя без капюшона, не держал так нежно за руки, не посвящал тебе танцев. И никому больше ты не давала обещаний. Так что когда Барьер падёт, ты вернёшься к ней. Вернёшься, даже если некуда, не к кому будет возвращаться — если лес сожжён, а озеро высохло; вернёшься и споёшь — о забвении и о памяти, о тоске и о зиме, и о холодных, замёрзших часах-днях-годах, что отказываются течь вперёд. О том, как ты скучала. Она будет первой, кто услышит эту песню — первой и, возможно, единственной. И это будет самая прекрасная из песен, что ей доводилось слышать.