Сожаления.

      Тильда снова смотрит на свою руку, на которой расцветают пятнами капельки крови и смотрит на Аарона.       Его трясет, но он все равно стоит, глупо держа руки около носа, не понимая, что так он кровь ни то что не остановит, так еще и испачкается еще больше, а взгляд больших – таких детских и невинных – карих глаз размывает большие капли слез, скопившиеся в уголках глаз.       Он смотрит напуганно, но всё равно даже не думает отходить от матери хоть на шаг – ему всего восемь и он просто не может понять, что сделал не так, но он хочет узнать. Хочет, потому что его мама не стала бы злиться на него просто так, потому что она любит его, она так говорила, а мама никогда не врет.       Тильда снова смотрит на свою руку и на Аарона. Они стоят в прихожей. Она фыркает так, словно ей противно, хоть и сама не знает от чего, она хватает ребенка за загривок и тащит его в ванную, чуть ли не вырывая своему собственному ребенку волосы, потому что Аарон просто не понимает, что нужно идти, его ноги заплетаются и от страха он даже не может осознать куда идти. Кровь из носа крупными каплями падает на пол.       — Запрокинь голову.       Аарон слушает ее безоговорочно, точно не понимая, что от этого кровь польется ему обратно в глотку, поэтому пока она подводила его к раковине он закашлялся и выплюнул все на пол.       Та лишь дернула его вперед, к раковине.       — М-мам.. Это, больно!       Сквозь слезы, сопли и слюни он все еще пытался что-то говорить, хватаясь за края раковины, и вставая на носочки, чтобы вода с лица не стекала на одежду, а в раковину.       Тильда просто молча умывала его, она не слушала детские крики, а наоборот только сильнее сжимала волосы, рискуя просто выдрать их, грубыми движениями смывая кровь.       Так они простояли минут пять, пока кровотечение не остановилось, Аарон весь напуганный и все еще в слезах просто осел на мокрый пол, когда его волосы наконец отпустили. Прикрыв лицо руками и поджав к себе коленки он просто зарыдал, стараясь быть хоть немного тише, потому что маме не нравилось когда он шумел, только в итоге эти рыдания превращались в то, что он просто начинал задыхаться, а успокоится и вовсе не получалось.       Раздраженно выдохнув, Тильда пошла на кухню и набрав стакан воды она подошла к Аарону и теперь уже чуть более мягким движение провела по его мокрым от воды волосам, но строгим голосом она сказала:       — На, выпей.       Дрожащими руками Аарон потянулся к стакану, который Тильда продолжала придерживать, чтобы тот не выпал из хрупких рук ребенка и не разбился. Аарон выпил все относительно быстро, хоть и дышать было все еще тяжело, потихоньку он успокаивался.       Тильда смотрела на Аарона как-то отрешенно, не понимая что она чувствовала по этому поводу. Да, она била его и раньше, но раньше никогда не было крови, точнее не от её рук.       Он мог удариться, разбить нос на улице, прийти с содранными коленями, но никогда Тильда не была причиной этого.       Выдохнув, она забирает у трясущегося от страха или нервов мальчика стакан– не так уж и важно – и уносит его на кухню, на последок говоря ему собирать сопли и идти в комнату спать.       Аарон кажется старается сказать ей что-то в ответ, но та уходит, даже не слушая, заставляя Миньярда хмыкнуть ещё раз и слезливо посмотреть на приоткрытую дверь, за которую ушла мама.       Он же не сделал ничего плохого, ведь так? Тогда почему, почему она бьёт его? Ведь обычно люди бьют только когда злятся на что-то, но делал ли Аарон что-то плохое?       Он не знал, не мог сказать, но прямо сейчас плохим поступком было бы продолжать сидеть, потому что мама понятным языком сказала ему, что надо идти в комнат и спать, но, сначала скорее всего переодеться. Вся пижама была мокрая и в красных, даже более багровых пятнах крови.       Поморщившись от воспоминаний неприятный боли в районе носа, Аарон поморщился. Ему не нравилось когда было больно – а кому вообще может понравиться? Наверное какому-то очень больному человеку.       Хмыкнув он вытер глаза рукавом пижамы и всё таки вышел из ванной, тихими шагами и стараясь не шуметь половицами, что было на самом деле сложно – всё тело ощущалось ватным, как будто принадлежало вовсе не ему, а какому-то другому, несчастному мальчику, который страдал от того, в чём и вовсе не был виноват.       Пройдя мимо комнаты матери, он хотел заглянуть, но не был уверен, там ли она, да и стоит ли? Если она не там ему влетит, потому что у них было чёткое правило – Аарон в комнату взрослых не ходить, а если бы она была там, то она могла бы ругаться, ведь Миньярд мог отвлечь её от чего-то важного, чем она занималась.       Пройдя еще несколько шагов, он максимально тихо открыл часто скрипящую дверь своей собственной комнаты, она скрипела в самые ненужные моменты. Он довольно часто получал за это.       Руки всё ещё тряслись, но кажется уже не так сильно и это не было прям проблемой мирового уровня, если учесть, что для него миром был только этот дом и одна единственная мама, которая какой бы жестокой не была, но она его любила и пусть хоть кто-то посмеет слово в её сторону сказать, он порвёт любого, кто посмеет оскорбить его любимую маму.       На глаза при этих мыслях снова накатывались слёзы, пока он стягивал свои пижамные штаны. Она бы сделал для него тоже самое. Она бы точно-точно защищала его!       Потому что она вовсе не плохая, нет, а ещё дядя Лютер называл её "Просто запутавшейся в себе женщиной" и эта единственная фраза, которую Аарон выделил, потому что слушать что-то про религию ему было скучно, зато это было важным.       Она совсем не была виновата в том, что делала. Свернув в комок свою грязную одежду, он полез в шкаф за новой, такой чистой и приятного красного оттенка пижамой с котятами, которая выглядела забавно. Натягивая её на себя, он задумчиво разглядывает таких одинаковых котиков.       Одинаковых снаружи, но наверняка внутри, в душе и мыслях, эти котики совсем разные и непохожие друг на друга. Попутно раздумывая: а есть ли в мире кто-то такой же как он? Такой же по внешности, но совсем другой по мышлению и сути?       Он не знал, да и знать не мог, тем более, ему всего восемь и долго держаться в его голове такие мысли он не стал, поэтому он пошел в ванную, относя грязную одежду и с большим удивлением смотря на то, что мокрые красные и полупрозрачные пятна пропали.       Наверное мама убрала их, подумалось ему, поэтому закинув одежду в корзину для белья, он развернулся на пятках.       Ему хотелось есть.       Это было немного странно, но всегда, когда он волновался о чём-то, то ему просто хотелось есть. Интересно, мог бы его организм из-за слишком большого количества потраченной энергии хотеть есть? Кажется он читал что-то такое в какой-то книжке с заумными словами и названиями... Не важно.       Тихими шагами он пошел на кухню и удивился – может испугался – когда увидел включенный свет и фигуру матери.       Он постоял в дверном проёме, ровно до того момента, пока не понял, что прогонять его точно не собираются и, только после этого он зашел.       В легкие сразу ударил знакомый запах сигарет, которые курила его мама – с таким приятно сладким шоколадным запахом.       Он не знал их название, но они ему нравились.       Выдохнув, Миньярд старается не захныкать снова, проходит мимо матери опустив голову – ни то боится, ни то ему стыдно, а за что, не так уж и важно. Ему стыдно.       Потому что он плохой ребенок.       Потому что если бы он был хорошим ребенком, то его мама точно не ругала бы его и не била, потому что хорошие дети не гуляют до поздна, расстраивая маму, как это делал Аарон, хорошие дети не теряют ключи от дома, а потом как собаки сидят у забора, как это делает Аарон.       Хорошие дети просто не делают как Аарон и как жаль, что этому малышу никто не объяснит, что и хорошие матери не делают так, как Тильда.       Хорошие матери не бьют своих детей за то, что те были слишком громкими, хорошие матери не рвут рисунки своих детей, где они просто кажутся счастливыми, хорошие матери не пьют и не курят "какую-то странную траву, которая вкусно пахнет", как это делает Тильда.       Просто они оба не совсем хорошие.       И всем будет плевать на то, что Аарон в этом не виноват.       Все будут просто говорить "Он будет таким же как и его мать-наркоманка". И никого не волнует, что Аарон даже не знает, что значит это слово. Он просто не понимал его значения. Но может так было лучше? Вдруг это было что-то плохое, он не хотел знать о плохих вещах.       Тильда смотрит на то, как её ребёнок тянется за стулом, чтобы придвинуть его к кухонному столу и дотянуться до верхней полки.       Она почему-то задумывается, что сама довольно высокая была даже в детстве, а вот Аарон даже по меркам своих сверстников был низким. Фыркнув, она думает, что тот пошел в своего, царство ему небесное, деда, который высоким ростом никогда не отличался.       Ей, может быть совсем немного, но противно, стыдно, потому что почему-то она вспоминает, как обидно ей было, думает, но быстро отбрасывает эти мысли, потому что Аарон куда сильнее чем она – он не сломается ни за что, потому что он не такой как его мать наркоманка.       Она смотрит на него, туша сигарету и встаёт. Пару секунд она думает, а потом подходит к Аарону, рукой доставая до той самой шоколадки и пачки чая, до которой у него самого не получалось достать.       Он смотрит на неё своими большими ореховыми глазами – нет, нет, нет, не думай о том ублюдке – напряжённо, но все равно, в глазах детских, которые даже грязью взрослой жизни ещё не тронутые, в них плещется невинность, которая Тильду Миньяд одновременно умиляет, одновременно и выводит из себя.       — Иди в комнату.       Аарон кивает, быстро заваривает себе чай – благо чайник горячий был – и уходит в комнату.       Теплая кружка приятно греет почему-то холодные руки. В комнате было тепло, да и в доме в целом тоже, поэтому он не понимал этого, но вдыхая приятный запах черного чая с голубикой он успокаивался.       Тильда с рваным выдохом смотрит на то, как Аарон уходит с кухни и стоило ему уйти, спустя буквально девять секунд, та ударяет по стене рядом с собой, тут же шипя, чувствуя как костяшки пальцев неприятно жжёт.       Они кровят и теперь она может подумать, что хоть немного прощена самой собой, потому что она навредила Аарону, но и себе – может не в той же мере –но по другому она не могла.       Сжимая зубы от злости, она убирает выбившуюся из хвоста прядь волос за ухо, взяв телефон в руки, она с раздражением замечает, что её сообщения Лютер прочитал, однако проигнорировал. Кажется, от того, чтобы она выкинула телефон её отделяло буквально ничего, но постаравшись хоть как-то совладать с собой, она идёт в ванну, умыться и смыть кровь с костяшек.       Пожалуй, это то, что было ей нужно сейчас, чтобы просто успокоиться.       Смывая кровь с рук, она будто завороженная смотрит на красноватую воду.       Она часто дралась, её часто били, просто было много ситуаций когда ей приходилось смывать кровь с себя или кого-то другого, но никогда не с ребёнка, с её мать его собственного, маленького и ни в чём не повинного малыша.       Она не замечает, с какой силой сжимает края раковины, с плывущим от слёз взглядом смотря в зеркало.       Ей нужно хотя бы попытаться быть сильной.       Не важно, что она уже провалила задачу.       Выдохнув, Тильда пошла и зажгла ещё одну сигарету, несмотря на то, что буквально только что курила. Она знала три способа успокоиться, но не пить, ни тем более нюхать сейчас она не собиралась, поэтому оставался один вариант – сигареты.       Она всё таки собирает остатки хоть чего-то человечного в себе и туша сигарету, встаёт и идёт в комнату к Аарону – тихими шагами, с надеждой на то, что тот уснул уже – а заходя она обнаруживает уже пустую кружку и упаковку от печенья, фыркает и качает головой.       Подходя к кровати своего ребёнка, она понимает, как же она просто хочет, чтобы у него была нормальная семья, потому что этот ребёнок вовсе не виновен в том, что он родился у неё, что его отец блядский торчок, бегающий по бабам, Аарон просто не виноват ни в чём – пока что не виноват – а страдает, всё ещё веря, что его мама самая лучшая и ни за что не бросит его.       Тильда аккуратно наклоняется к нему и рукой проводит по светлым блондинистым волосам – такие же, как и у неё – аккуратный маленький носик и очаровательные щёчки.       Он её маленький ангел, которого она к сожалению вряд ли сможет сберечь, потому что Тильда Миньярд – наркоманка, получающая деньги с очень сомнительных вещей, ужасная и отвратительная мать.       Она тихо наклоняется и шепчет "Прости", поправляет ему одеяло, и чувствует ком в горле. Забирает со стола кружку и пустую упаковку печенья и уходит, тихо-тихо прикрывая дверь.       Аарон чуть ли не дрожит, потому что на теле всё ещё приятными ощущениями разливаются мягкие прикосновения матери и он точно не двинется, не скинет с себя одеяло, даже если ему немного жарко, потому что его мама укрыла его, и оно как будто стало в два раза мягче и удобнее.       А в голове будет отголосками звучать полное сожалений и вины "Прости", оно будет долго звучать в его маленькой несмышлёной голове.