Сивка-Бурка

      Сказ тот несет в себе мораль веков, а коли не понял, милок, с первого разца, так слушай внимательно да ушами хлопай меньше. Дитятки и то, сидят по лавкам смирно, да поджидают бабку Марфу с колодца, а вам лишь бы соловьев считать да в речке гоняться. Хоть бы прикрылись! Пугать честной народ своей нагой да бестолковыми речами.       — Вы мне своей околесицей одного похабца напомнили.       Бабка Марфа, прославленная кудесница, да не в силе иль красоте рук шли те речи, а простоте языка да славных сказах о красавицах заморских, хитрецъ кулачей, да главных дудаков в погожие деньки, коих осталось вовсе мальце.        — Дурак, ох дурак.       Жил в ту пору, избенке деревянной да крышею столбцой, прославленный да мудреный кулак, к коему соседи за помощью всегда обращались, да была у того мужика три сына: страшец, — сильный, средниц, — умный, а про третьего, как-то полюбили говорить, ни кожа да ни мясо, авось талантами был то обделен.       Возмись да приключись горе во дому, да такое, что соседи стали шепеватъ да причитать, авось кто проклял прославленного кулаца, — по ночам кто-то повидался золотистые колосья топтать, а урожай, дай подумать, у того мужика был всегда богатый, да на зависть не столь соседям, сколь вельможу с другой деревеньки.        Собрал отец сыновей да настрого наказал по одной ночи сторожитъ спящие поля, да очей не опускать до утра, иль им от отчего словца не сбежать. Сыновья да и не смели против что-то иметь, поделили ночки да отправились в поле. Старшец и сомнений не имел в своей силушки, да очи сомкнул от сиденья на месте, не пройдя и пары часов, — возвратился, покаялся батюшке в грехе, да передал пост среднецу. Среднец не верил силе, лишь острому уму, да природной хитринке, вот только как бы не пытался строить ловушки, да оказался без всего, — покаялся батюшке, алясь невиданная сила уснуть заставила и пост принял дурак.       — Старшие, как гордцы, не поймали вора, так мне удастся?       — Простак-Синь, да пусти стрелу и сходи на поле ночку.        Вот простаку делать нечего — переделывать дела старших да топтаться без делу на место одном! Махнув рукой, авось обещав заглянуть, как горящий шар закатывался за горизонт, так и его выставили прочь с причитаниями. Оставляя за собой последнее горячее словцо, зная о своей горькой участи, от безнадеги выпустил с десяток стрел в деревцо, аль парок выпустить, да воротиться было нельзя, потому бежать приходилось.        Взобрался на деревце могучие, где зернышком полюбился играться, да разлегся звезды посчитать на небосводе, — вот дела для истинного похабца! Золотом литое поле да не шелохнулось, очи медленно закрывались пока звезды, о великих подвигах гласившие, убаюкивали дурака, да чуть не повалился. Вот те чудеса! Земля дрожала, явно борясь раскрыть Царство Теней, а колосья шелестя, да закрывали златогривого коня.        — Попался вор, а ну стой да принимай участь поведанную.       Натягивает тетиву да грозится пустить, коль вор не прекратит пожинать труды чужие, да топтать чуть поспевшие зерна, видит, склонится пред ним животное благородных кровей. И, да не видывал подобного честной народ, лишь в сказках сказывалось, как заговорил человеческим голоском:       — Отпусти ты меня Ивану-       — Звать Фэн Синем меня.       — Аль мать твоя заморских ягод переела?! — конь взревел да ударил копытом, да побоялся остаться с острием внутри, видовая подобных кудесников, молвил уставши. — Дурак ты, в самом деле, подумай хорошенько, да и есть мне, что предложить подобному хлопцу.       — Давай, вещай, говорящая конина.        Зверь могучий, коль похабец явь задеть пытался, встал на дыбы, да попытался затоптать, вот только простак, не тот, коих мог быть по словам других, пустил стрелу рядом с золотистой гривой, да угомонил кабылу.        — Да достанься тебе жена подстыть такому нраву, да раз обещался, та выйди на околицу, — обиженно фыркая, желая от чистого сердца проблем мучителю, стучит копытом о земель. — Свисти три раза, да крикни: « Цветок Весенний, вещий каурка! Встань пред до мной, как бутон над снегом!». Я явлюсь да сопровожу в мир иной.        Вдоволь насмеявшись в наглых речей златогривого коня, да пустил на волю-вольную, но пригрозил и обещанице взял, — пшеницы больше не есть да не топтать.       Возвратился домой, да рассказал братцам о коне и обещании, но смолчал о разговоре том, все сбив на сон, — удивились, посмеялись да продолжили жить в благодати. Пшеницы более никто не трогал, да ток кто-то повидался ямы раскапывать у того деревца с недельцу, точна месть за слова пущенные.       Велико ли то время иль напрасно, да стали по избам слухи гулять, будто Царское дите совсем опечалено, — не пьет, не есть, упрямится, да отцу жить не дает своими капризами.       — Все, нет моих сил на тебя, — запирая на замок беглеца, смотря в разгневанные очи, наказывает. — Пойдешь за молодца и ему свои пира закатывай, так я еще и полцарства в придачу отдам!        Царевич, сколь бы капризным его не называй, да цены себе знал и понимал, что никто в здравом уме не пойдет на безумие, но посмеялся и давай отцу свои условия ставить: хорош собой, удалой, уметь держать в руках оружие, быть обученным грамоте, да суметь победить в бою на мечах, мил да добр, не жаден, прям и совершенно бесхитростен. Надо ль говорить, как намучался царь?       — Ох, да уморили, царевичу да искать мужчину?! Да на вас посмотреть, так народ рассмешить.       — Говор того, кто имени взял заморское.       Нелепица какая, да только говор стал правдою, дай прийти в их края глашатаю, да о нравах мужа царевича разгласить. Коль он был дураком, толь братья не выделялись умом, да прихорошились и в путь направились, умудряясь в порядках приговаривать о красоте царевича.       — Хорош собой.       — Да умом выделялся с ростка.       — Есть ли разница, что носит ниже пояса, раз ведет себя как баба-ветрогонка? Воспитать да красота.        Отец посмотрел на это, махнул рукой да запил у соседа, приговаривая о тугоухости сыновей, пока дурак кивал на каждое слово и пытался не смеяться с подобного, — иль правду решили пойти за безумца? Да коль так, то съест собственный язык, аль у них все получится.        Отправив в путь дорожку, посмеявшись да пожелав богатств понарошку, пошел к дереву, да разлегся на ветке. Долго ли, коротко, да насмеялся вдоволь, но, как такое бывает, проснулся в дураке интерес, — прекрасен ли так, как дивчина иль слухи привирают? Вышел, да свистнул от души большой, проговорил заветные словца, да все больше дивится собственным очам. Иль точно сошел с ума?       — Иль что удумал, да лезть к царевичу, погляжу на это, должок за ним кроится все равно, — конь, точно человек, заржал, да давай поворачиваться спиной. — Дурак ты, да собою хорош, то вижу в глазу своем. Садись на меня и поскакали дивчину покорять! Вот умора то будет! Хотя, та, подожди.        Топнув копытом, да осыпав грязью дурака с ног до чела, гогоча забавную песену, пускается в прыть, стоит лишь ноге того оказаться на боку. Леса сменялись горами, то реки бурными деревушками, да доскакали до царского двора быстрее вечера. Глядит, да диву дивится, сколь глупцов на площади собралось, пока на самом верху, посмеиваясь над каждым, то ли дивчина заморская, то ли простак уселся у окна.       — Платок сорвете — ваш я и пол царства, так нет в вас русского духу, так идите к Лешему плакаться.       Дурак, да будь проклят этот дух, посмеялся и решил сбить спесь с уст царевича, стукнул по бокам верного коня, услышал пару ласковых, да поскакал стрелой в толпу, да как подпрыгнет и на три венца до окна допрыгнуть не смог. Подивился народ да отступился, пока дурак воротит коня обратно и думы горькие думает о царевиче — красив, спора нет, да очи мозолить будет.        Возвратились братья, да отец тут как тут, но запой забрал домой и поучает дурака, — не брать пример с олухов и не приворожить речами сладкими царского отрока. Фэн Синь смеется, да не думает о подобном, да только братья пришли с новостями:       — Был там хлопец, весь в грязи да на золотом коне, чуть не достал до окна и не сорвал платок.       — Вот чудеса! Царевич так хорош собой, — закрыл окно и не показывался боле!        Во второй день засобирались братья, да отца с собой прихватили, мол, а вдруг тот хлопец снова прибудет, да дурак пошел на поле и давай гонять коня по лесам и полям — больно хотелось достать до окна того и царевича смутить.       Ручка, точно шелк молочный, с платком вновь высунулась, да Царевич хмурее ночи, все издевательски машет и смеется до невозможности складно — разбежался, достал до окна и хвать за руку, да не платок сорвать, а наклонить ниже и звонко в щеку поцеловать. Спустился и пустился вскачь, только его народ и видывал, да конь смеется и приговаривает.       — Аль влюбишься дурачина, так знай — Царевич не просит тебе выходки!        Смеяться боле не решался, больно румянец на щеках по нраву пришелся, как и тихое: «Убью дурня!», да не столь красив тот устами, как болтают, да очами вышел — звездное небо не сравнились с ними, да звезд было больше, чем в полю. Махнув рукою, возвратившись в отчий дом, да поджидая братцев, не мог дождаться бранных слов.        — Олух! Целовать! На людях! Да голову снесут!       — Да как бы не так! Царевич то вновь окна закрыл.       Тяжко вздыхая, думы думая, вновь повернулся к древу в поле, да до самой ночи провалялся на ветке. Не валится, ученный горьким опытом, стоит колосьям заколосить да земле задрожать, вот ток вздрогнуть от голоса тихого, точнее не спутница этих дней, да осмотреть юношу в темном лике.       — Это ль?        — Законил меня, Царевич, да это ль.       — Вот беспризорный, да нужна бы тебе колосья чужие топтать!        Садяся, видя, как фигура у окна совсем близко, да очи катит к небу, вспыхивает искренним удивлением, — вот те конь, вот те предатель!       — Каюсь, согрешил, да с каким удовольствием!       Спускаясь да не думая юлить, смотря на явь многих хлопцких снов, да диву-дивится — тута, да смеется, заколдовывает очами, да приглашает сделать шаг ближе. Да не к добру подобно, аль есть ли чаво терять?        — Встретился мне, милок, коих не сыскать, доскакал и что удумал?! Чести лишить?       — Коих, царевич, пожелает голову срубить, то без речей.        Царевич уста тянет, да приговаривает о храбрости дурака, тянется к рубахе да платок сует под нос олуху. Платок тот, да явно тот, коих в руках держал у окна, теперь доверен ему, да подобно приговорено к женитьбе на царевиче, да выбора то не было.       — Неси ответ да за глупость свою, — шаг ближе, руки к вороту тянутся, да наклоняют так близко, что уста чуть не соприкасались в гневном шепоте. — Царство да богатство дуракам надобно, но мне милую сердцу свободу отдай.       — А коль не нужны мне богатства?       — Что тогда надобно дураку?        Дурак молчит, глядит во все очи на бело лицо и думая о глупости помыслов своих, кивает да на небо указывает — звезды, да ветер гуляющий в рубахе, да что может быть надобно простому люду?        — Небо чистое над головою, — убирая руки от себя, да отходя ближе к дереву, кивает. — Желанье наши схожи, так ответственность за поруганную честь возьму, коль вверяете мне свою руку.       — Да будь так.       Ночь кончилась, да день начался с известиями о выборе милого друга Царевича, да никто и знать не мог, — кто тот удалец и смог добиться руки столь капризного Царевича? Да Царь подобрел, выпустил из-под замка, да пир закатил такой, коей может помнить не одно столетия, да избранника все не было.        — Иль, Му Цин, скажи же батюшке, да кто избранник твой?       — Будет-будет, да помни, обещался исполнить любое желание.       Пир в разгаре, да Царевич дорогих гостей медом с молоком угощает, да вглядывается в чужие лица, — не уж-то соврал? Близится к концу празднования, да гости возмущаются, пока Царевич от обиды краснеет и готовится показаться пред глупцом и задать трепку.       — Прибыл.       Царь кручинясь отдает единственное зернышко жизни, да благословляет молодых. Машет, дает право поздравлять бояр, да видит неловкие взгляды, да слишком широкую улыбку на сыновнем отце.        — Молодец, раз выбор пал на тебя, то и царство твое.       — Мне и царство не нужно, только милого видеть с собой, — держа руку, кивая на все взгляды, пытался головы не лишиться. — Дайте право мне, забрать его с собой, калатить да век доживать?       Делать нечего царю, дает горсть посеребренных молодым да отпускает восвояси, уходя из зала и приказывая завершать празднования. Вскакивая на коня, смеясь с проделанной хитрости, разгуливая по лесам и полям, не зная, как и расстаться, все же сбивая ветер собственным голосом:        — Куда теперь?        — Да куда глаза глядят, иль есть мне место, куда можно поехать?        В поле слышится грохот, колосья увядают, да дурак с милым простится не может, да смотрит в сторону дома. Родные края влекут, но не так, как ночное небо, просится остаться рядом и нести ответственность за содеянное, а царевич и не кричит что-то против.

Сказ о дураке, полюбивший ночное небо, да царевиче с дурной головой да вольным нравом.