Постельные сцены ИБ

Началом послужил горько-сладкий, томный поцелуй в прохладной гостиной. Сок свежего грейпфрута искорками светится в топлёном вечернем свете комнаты на деревянном журнальном столе, обрамляя пахучие корки, плотно напитавшие цитрусовым эфиром воздух; красные, сочные, очищенные от горчащей ткани доли лежат прямо так, на столе, то на боку, то ребром, едва ли целые, с небольшими лужицами рядом, оттеняя собой два сливающихся в тени силуэта. Влажные, пробирающие все глубже и глубже поцелуи не прекращаются, а только горячеют, отчего Мурат легко вздыхает, цепляясь за плечи Давида, забираясь руками в его волосы, сжимая их, вдыхая игривый, праздничный аромат цитрусовых и почти такой же, но другой – свежий, манящий, вкусный – Давида, тяжело нависшего сверху. Спинка дивана, обитая плотной фактурной тканью, едва слышно скрипит, сливаясь с шелестом стягиваемой одежды. У кого-то шершаво, неохотно выходит из петель кожаный ремень, звучит сдавленный шик, а затем поцелуй, короткий, горячий... У окна задирается от ветра полупрозрачная занавеска, с мягкими хлопками развиваясь в воздухе. Прохлада в воздухе покрывает оголённую кожу мурашками, но как же сладок контраст: горячие поцелуи на холодной коже. Мурат закрывает глаза, с дрожью выдыхает с чувством побежденного, думая, что это все невозможно, Давид невозможен. В паре, не важно, какой, всегда есть ведущий, и здесь, на этом чёртовом диване Исмаилов нихрена не ведёт. Сложно сказать, какие чувства в большей степени у него вызывает эта ситуация. Кажется, он сам не до конца разобрался, хочет ли он это знать, тем более когда рука Давида – та, что не оттягивает его волосы, пока Бабаджанян целует его так, что хочется скулить и ёрзать, – плотно прилегая к коже, спустилась прямо в расстёгнутые брюки, сильнее натянув ткань изнутри и, чёрт, создав это восхитительно нужное трение. – Да... – тихо выдыхает Мурат в целующий его рот, едва сжав обнаженное предплечье Давида, что продолжает медленно гладить его через белье. Бабаджанян, кажется, наслаждается тем, как Мурат ведёт бёдрами, выгибаясь навстречу. Его взгляд то и дело опускается на собственную руку, что исчезает под тканью, ритмично водящей по текущему твердеющему, укрупняющемуся члену. Тёплая ткань белья пропиталась вязкой влагой, отчего стало проще, приятнее. Ещё одно мягкое, бархатное "Да" с рваным движением бёдрами скоро прокатилось по позвоночнику, густо осев клубящимся концентрированным возбуждением внизу. У Давида столько мыслей о том, что бы он мог сделать с Муратом прямо сейчас, на этом самом диване, что невольно он застывает. Розовая краска румянца на молочной коже так выразительна, губы мягкие, сладкие, чуть влажные; изгиб бровей так маняще невинно смотрится на контрасте с глубоким, полным похоти тёмным блестящим взглядом, что представляется возможным только в чувстве поражения закрыть глаза, помня про себя – это все ещё Мурат, самый сложный и одновременно с этим самый простой человек на планете Земля, лучший друг, лучший человек из всех встреченных. Это он изгибается в его руках, задрав голову, часто дыша, это ему он целует шею в особенных местах так, что Мурат по-особенному звучно выдыхает, сильнее раздвигая ноги, подставляясь под новые прикосновения, то едва дыша, то отзывчиво, голодно отвечая на рваные поцелуи, цепляясь за Давида. – Чёрт. – Мурат кусает губу, шумно выдыхая. – Кажется, ты увлёкся. – Да, – со слабой улыбкой отвечает Давид, – есть немного. Подрагивающими руками Мурат спустился по обнаженной груди вниз, к поясу джинс, желая избавиться от лишней одежды, но внезапный глубокий поцелуй после череды нежных и мягких сбил с толку. – Сними штаны, – чуть устало выдохнул Исмаилов, уже привлекая к себе лицо Давида для нового поцелуя. Одежда продолжала небрежно, с шумом скидываться на пол в мимолётных передышках между льющимися, чувственными прикосновениями губ к губам, щекам. – Бля, – тихо, почти не слышно, со звоном бляхи ремня, бряцнувшей об пол. Давид хотел его неебически, как если бы они очень давно не виделись, но темные пятна засосов на молочной коже говорят об обратном. Тем не менее, Бабаджаняну все мало. И, признаться, ему всегда будет его мало. Чуть позже пришлось отойти за презервативами и смазкой, о которых Давид вспомнил уже будучи голым. По дороге туда и обратно он думал о том, что могло заставить его так сильно хотеть секса с мужчиной. Ответ на вопрос чувственно дрочил на диване в гостиной, когда он туда вернулся. Ноги Мурата расслабленно разведены, одна чуть согнута в колене, открывая вид на бледную, нежную мякоть бедра и потяжелевшие бритые яйца. Небрежно подобрав пальцами дольку грейпфрута, Давид мазнул ею по приоткрытым губам Исмаилова и, оставив между ними, поцеловал его, зубами деликатно задев красную плоть. По губам потек сок, который он тут же принялся собирать собственными. В конце концов, долька была съедена, а мокрый, вкусный поцелуй длился ещё и ещё, пока Давид не отстранился, чтобы вздохнуть. – Сочно, – с хрипотцой отметил Мурат, затуманенным взглядом смотря на того. – Растянешь меня? – Да, – ответил ему Давид, ловя зацелованные губы собственными. Подготовка заняла больше времени, чем рассчитывал Мурат. Ему думалось, что секс на диване в целом не предполагает ничего длительного, но как же он ошибался. Пальцы входят и выходят влажно, а после них вытекает смазка, стекая по промежности на яйца. Исмаилов, лежащий задницей к верху, изнемогает от желания, а Давид, казалось, рассчитывает делать это бесконечно. Он откровенно наслаждается процессом, тем, какой Мурат раскрытый, чувствительный и заведённый, как и он сам и, несмотря на свое растущее чувство неудовлетворённости, он рассчитывает упиваться Исмаиловым до бесконечности, слушая его стоны и жаркие вздохи. А вот Мурат насчёт своей выдержки никогда иллюзий не имел. – Без рук, – твердо сказал Давид, не отрывая взгляда от порозовевшего расслабленного кольца мышц, принимающего его блестящие смазкой пальцы. – А ты перестань страдать хернёй... и я подумаю, – ответил Мурат с прикрытыми глазами, при этом не переставая дрочить. Чувство удовольствия растекалось дальше по телу, делая движения пальцев внутри ещё более приятными, чем прежде, и в какой-то момент Исмаилов даже подумал, что он успешно сможет кончить даже так, без особого усердия дроча себе под сопровождение мокрых звуков в своей заднице, но Давид внезапно остановился и медленно вынул пальцы. ну наконец-то Почти беззвучно порвалась фольга, и через минуту Мурат тяжело дышал, растягиваемый уже членом. Руки его были задраны к подлокотнику, крепко перехваченные в запястьях. – Без рук, иначе я остановлюсь. Ты понял? – слова тяжело легли на влажный затылок Мурата, после чего, не дожидаясь ответа, Давид начал двигаться. Исмаилов издал несдержанный короткий стон, едва ли не соскользнув с члена, но Давид практически моментально с шумным вздохом поймал его за бёдра, больно, грубо сжав, и под один податливый, заставляющий дёрнуться член "ах" насадил его полностью. Влажно, горячо и глубоко – прямо как надо он берет Мурата, периодически добавляя смазку, трахая его шумно, с мокрым хлюпом. Мурат отдается всем своим телом, иногда приподнимая голову, закидывая ее, поддаваясь руке во влажных волосах и отпуская стоны, проникая ими словно острыми иглами под кожу Давида, стимулирующими двигаться интенсивнее, взращивая, вскармливая его голод, усиливая внутренние животные импульсы обездвижить, подчинить своей воле и взять своё. Мурату это пиздец как нравится. Нравится, когда Давид приподнимает его и перекрывает кислород, кусает, шлёпает, сжимает, не прекращая трахать так, что он натурально воет, не зная, куда деться от такого сильного чувства удовольствия, что расползается по всему его телу и звенит под кожей. Он почти в экстазе и готов молиться на член Давида, на самого Давида в частности, но вслух получается только да да да, вот так, да, не останавливайся, блять, да-ах... Диван блядски скрипит, сквозняк уже не волнует – жарко и нечем дышать. Мурат задыхается, закатывает глаза, сжимая обивку, чувствуя, как до звёзд в глазах близка желанная разрядка, но Давид, будто бы предчувствуя это, просто выходит из него. – С-сука... – тихо, царапая теплый воздух уставшим, севшим голосом, протянул Мурат, сжав подлокотник до боли в пальцах. Кожа ощущается тонкой, пронизанной мелкой сверкающей сеткой, сотканной из удовольствия, руки же Давида, горячие и сильные, будто волнуют ее, наэлектризовывая. – Я хочу... – Тсс, – звук горячо лёг на пояснице, заставив прогнуться от неожиданности. – Скоро, малыш. Потерпи. Затем последовал влажный поцелуй туда, где от пылкого дыхания кожа покрылась мурашками, а затем ещё и ещё, ниже и ниже... Растянутый, покрасневший и влажный, Мурат с благодарными звуками принял теплый и мокрый язык. Пальцы, крепко сжимающие его задницу, наверняка оставят следы, но в моменте ощущаются чертовски сладко, особенно в сочетании с тем, как Давид целует чувствительные, растянутые членом сжимающиеся мышцы, лижет, трахает языком бесстыдно, с экстатическим удовольствием, царапая и так красную кожу щетиной. Мурат течет прямо на обивку дивана и где-то на периферии сознания проносятся мысли о дорогой химчистке, но, ох блять, видит Бог, он готов кончить от одного только языка в заднице и рук, до боли сжимающих его бёдра и ему срать на долбаный диван. Прислушиваться к своим ощущениям Мурату не приходилось – те в ушах раздавались собственным сбитым дыханием, интенсивные и полные, насыщающие кровь тёплой и плотной, другой, равномерно обволакивающей тело похотью с каждым самым нежным прикосновением рта Давида. – Давид, – из последних сил просяще выдохнул Исмаилов, не в силах даже приподняться, – Давид, блять... Бабаджанян отстранился от его задницы, мягкими поцелуями коснулся нежной кожи бедер, поясницы, далее поднимаясь по позвоночнику, оставляя мокрые следы. – Хочу тебя видеть, – пылко сказал он, в конце концов перевернув Исмаилова на спину. – Видишь? – рассеянно, как будто действительно нетрезво спросил Мурат, откинув голову, смотря теперь будто бы надменно. Мазки красного румянца зажгли его лицо, обрамленное отросшими чернильными завитками мягких волос, блестящие черные глаза горячим взглядом проникали в самое сердце, опутывая черными нитями и сжимая, грозясь разорвать, пока его губы сладким запретным плодом манили к себе, заставляя целовать и целовать. – Да. Вижу, – выйдя из лёгкого транса, едва используя голос после череды поцелуев ответил Бабаджанян. Мурат, кажется, и вовсе забыл, о чем они говорили. Особенно когда Давид устроился между его ног и вновь заполнил собой. Он вошёл сразу и до упора, медленно начиная ритмично раскачиваться, пока Мурат вновь не застонал, вытянувшись дрожащей струной по длине дивана. Мокрый, расслабленный и разгоряченный долгими ласками, он принял его с вновь удовлетворенным желанием чувствовать себя заполненным горячим и влажным, хватая воздух в эйфории и страстных открытых звуках. Если бы Давид физически мог, он, возможно, даже усмехнулся бы, сказал бы что-то грязное, желая услышать в ответ «заткнись» или «придурок»... Но Мурат, кажется, уже был совершенно не в состоянии трезво оценивать ситуацию, а Давид в свою очередь не хотел отвлекаться от вида опьянённого похотью Мурата, которому он отдал бы больше, чем свой член, тысячу оргазмов, и душу, чёрт, особенно, когда он так ахуенно сжимается, с дрожью, с мягкими и такими сносящими голову звуками отдаваясь разрядке... И как может быть иначе?