В знак

      Луи любил смотреть на него. В спину, в профиль, в тяжело вздымающуюся после ударов грудь, обтянутую строгим кителем, в напряженную шею и подрагивающий кадык. И чувствовать, как подстегивает страх, морской волной наполняя легкие, так, что и дышать получается через раз. Не только страх. Еще зудящее ощущение, неосознанное, как рефлекс, заложенный в нем природой, такой рывок, после которого Луи резко опускает глаза и дышит тяжело-тяжело. Заметил.       Это ощущение заставляло смотреть на Ватанабэ в его кабинете, когда улыбающиеся японцы увещевали его выступить в радио-эфире. Луи знал, что нельзя смотреть, знал, что у этого будут последствия, видел снисходительное предупреждение в огромных глазах, которые потом насмешливо заблестели, как бы говоря: ты ведь понимаешь, не правда ли? ты этого и добиваешься?       Луи ничего не добивался. Ему хотелось лишь смотреть, жадно, почти не моргая, в этой нетипичной для них обстановке, смотреть, как Ватанабэ посмеивается, изображая его речь, смотреть на тонкие пальцы и худые ладони, длинные, будто правда по-птичьи ногти. Смотреть и не видеть ничего, кроме веселой улыбки и игривого взгляда.       За те полчаса в его кабинете Луи запомнил каждую черточку его бледного точеного лица, несмотря на мысли, блуждающие далеко-далеко, рядом с семьей. И когда Птица встретил его по возвращению, в его глазах поблескивало ликование и снисходительное «ты ведь знал, что так будет, мог предотвратить». Но даже череда из двух сотен ударов, длящаяся до самой ночи, не смогла стереть из памяти незначительные детали, из которых складывалась маска его идеального лица.

***

      Это был один из тех редких дней, когда Ватанабэ был в хорошем и безобидном настроении. Он ходил по лагерю и делился сигаретами, с некоторыми пленными даже заговаривал о чем-то пустяковом. Луи был в тот день дежурным и подметал барак, пока остальные работали во дворе. При виде Птицы на пороге он выпустил веник и выпрямился. — Здравствуй, — бросил Ватанабэ, неторопливо приближаясь к нему.       Стук его каблуков раздавался оглушительно громко в наступившей тишине, и каждый был равносилен гвоздю, что впивался в ступни Луи, не давая ему даже призрачного шанса сбежать, будто он был вправе это сделать.       Руки Ватанабэ были заведены за спину, и мысли Замперини не могли сконцентрироваться ни на чем ином, кроме как на них. Что он держит? Почему прячет? Насколько это будет больно? — Как думаешь, что общего у поцелуев и ударов?       Луи промолчал, чувствуя, как шею обдает жаром. Он разглядывал доски и не мечтал ни о чем, кроме как вернуться к их подметанию. — Отвечай.       Его голос, прежде спокойный и вдумчивый, похолодел. — Эмоции, — мгновенно выпалил Луи и бросил на него взгляд.       Хотел бросить. Но не смог после его отвести: Ватанабэ улыбался, склонив голову, и его тихий смешок прозвучал нежно и беззаботно. Будто нет на нем проклятой японской формы и грубых воинских сапог, а на Луи — этой тусклой робы военнопленного и сотни ран и стольких же шрамов. — Мы действительно похожи, Луи, — его улыбка медленно угасала, сменяясь печалью и задумчивостью. — Настолько, что я не могу не думать, кем бы мы стали, не случись война.       Ватанабэ называл его по имени, не бил за поднятые глаза и не имел при себе палки. И Луи позволил себе завести с ним диалог: — Не случись война, мы бы не встретились. — Об этом я тоже думал. Насколько нам повезло узнать друг друга, пусть и в столь суровой ситуации… Значит так было суждено. Всё это было предопределено за нас, — он неопределенно махнул рукой. — Вражда, ненависть, пытка… Всё могло быть иначе, но я не склонен размышлять над ответвлениями судьбы, что никогда не случатся с нами.       Луи молчал, удивленный внезапными откровениями Птицы настолько же, насколько испуганный. Но не меньше его пугало осознание, что он понимает каждое его слово. Ненависть Птицы никогда не была однозначной, как и ненависть Луи, а потому поднимала уйму мыслей и противоречий, которые не могли не вызывать чувств. Луи не знал их характера и разбираться в этом боялся.       Птица достал из-за спины коробку шоколадных конфет и протянул Луи. Не этого он ожидал, совсем нет. — В знак благодарности судьбе, что свела нас в этом месте.       Луи взял упаковку и едва кивнул. От облегчения он почти улыбался — был уверен, что Ватанабэ достанет оружие пыток и ничего иного. — И в знак любви, которой мы оказались по ее решению лишены.       На секунду, на кратчайшее мгновение, на миг Луи показалось, что Ватанабэ склонится к нему в поцелуе. И он ощутил стыд за свои мысли, когда этого не произошло. Но опалил огнем его щеки вовсе не стыд, не радость при виде шоколада и даже не ненависть.       То было разочарование.