Blood in Baldur's Gate

У Горташа в комнатах не прибрано — видать, не допускает слуг. Не кабинет — мастерская. Когда у него не было еще ни титула, ни богатых тряпок, ни божественного покровителя, только комната на верхнем этаже таверны, в которой он обстряпывал свои дельца — там было негде присесть, везде валялись бумаги, книги, полусобранные-полуразобранные машины. Комнаты той давно нет, таверну прикрыли — а вот привычки у Горташа остались те же. Карлах молча пялится на книжный шкаф, пока Горташ дописывает что-то. Когда она вошла, он поднял указательный палец, не отрывая взгляда от бумажек — подожди. Его жесты, его привычки Карлах помнит даже спустя десять лет. Даже несмотря на... — Слушаю тебя, — говорит Горташ. — Что там с лусканцами? Карлах переводит взгляд на него. Горташ почти теряется за своим огромным столом. — Живьем взять не вышло. Они, как поняли, что я за ними — запаниковали, и один сверзился в отстойник. Слизь от него ничего не оставила. Горташ досадливо морщится. — А второй? — Схватился за алхимический огонь, когда я загнала его в угол. Мне-то ничего, а он обуглился. — Но труп ты принесла? — спрашивает Горташ и, получив кивок, удовлетворенно улыбается. — Так-то лучше. Хоть на пять вопросов он ответит. Карлах молчит. Даже знать не хочет, что понадобилось лусканцам в городе, а Горташу — от них. Горташ поднимается из-за стола, потягивается, разминая плечи и шею. Было время, он сам спускался в канализацию — проверить товар или переговорить с нужными людьми. И Карлах тогда спускалась с ним. Гордилась, что он всегда берет ее на дело. Сколько же крови утекло с тех пор... Ручка хитрого механического замка на двери опускается вниз, и Карлах отступает в сторону. На лице Горташа появляется уязвимое выражение, как будто есть под всей его мерзостью еще что-то человеческое. Немногие могут приходить в его кабинет незваными; Карлах знает лишь одного. Однажды Карлах поверила одной из мелких сошек Энвера, что товар, за который он отвечал, конфисковали Кулаки. Оказалось, он продал его другим, с энверовой меткой на каждой бочке. Последствия вышли грязными, и Карлах долго себя не могла простить, думала — вот она, ее главная ошибка. Потом, когда ее кожа лопалась в Аверно, а чужие руки копались в груди, Карлах грызла деревянную втулку, которую воткнули ей между зубов, и горела одной мыслью: вот она — ее главная ошибка, поверить ему. Все оказалось ерундой в сравнении с тем, что она не содрала с Горташа лицо, когда у нее был шанс. Ее главная ошибка. Вот она. Еще недавно они месили сапогами грязь в Ривингтоне и ночевали в старом сарае с прохудившейся крышей. Спорили, чей черед готовить. Карлах сидела плечом к плечу со своим другом и называла его именем, придуманным вместе. — Как всегда, приятно тебя видеть, мой дорогой, — говорит Горташ и изображает поклон, словно дурачась. Его партнер, подельник и любовник пачкает грязными сапогами дорогие ковры, но Горташ даже не морщится. Будучи телохранителем, невольно узнаешь, что происходит в койке твоего нанимателя, но Карлах ни разу не приходилось выставлять за дверь припозднившихся мальчиков или девочек, а в борделе всегда были только долгие разговоры в чаде приторно сладких благовоний. Энвер трахался так же, как заключал сделки — с нужными людьми, без эмоций, для пользы дела. То, как он перебирает волосы своего любовника, пока тот пытается сожрать его рот — это не о пользе дела. Движитель в груди Карлах мерно стучит, не ускоряя ритма. Сейчас и не вспомнить, сколько Горташ копался в ней, словно в одном из своих механизмов, увлеченный и любопытный, как будто Карлах была сломавшейся вещью. Тихо звякали о металл инструменты; Карлах ломало и выгибало в кожаных ремнях. — Прости, моя дорогая, — сказал ей Горташ, едва соображающей от агонии. — При других обстоятельствах я бы позволил тебе умереть. Видят боги, в тот момент она, привязанная к креслу, раскрытая ниже ключиц, способная видеть, как раздуваются и опадают ее легкие, готова была об этом просить. — Но, — со вздохом добавил Горташ, проворачивая что-то у нее в груди, и белая вспышка боли аукнулась даже в зубы, — не могу. Ты же понимаешь, его это расстроит. — Ты его... — пробормотала она сухими губами, едва ли не больше всего измученная тем, что Горташ запретил ей кричать. Он посмотрел на нее с недоумением. Самодовольно улыбнулся и сказал: — Не сомневайся, — и неожиданно добавил: — Очень. Карлах думает о том, чтобы уйти, и облегченно выдыхает, когда мысль не отдается тугим сопротивлением в глубине мозга. — Подожди, — бросает Энвер, и она замирает. Правители Врат Балдура перестают тискаться, как изголодавшиеся по сексу подростки. Странно, один из них все еще выглядит, как ее друг. Впрочем, другой выглядит как тот, за кого она готова была умереть когда-то. — Ох, я вас прервал, — выдыхает “ближайший и дражайший” Энвера Горташа; рука на его талии неспокойна, и, кажется, Горташу уже не терпится потрахаться, но сперва он хочет закончить с ней. — Привет, Карлах. Личинка шевелится где-то за ее левым глазом. Десять лет назад Карлах казалось, что Горташ украл ее жизнь, но только теперь это действительно так. — Ага, — говорит она. — Нет грешникам покоя. Он улыбается ей. Не так давно Карлах сидела плечом к плечу со своим другом и называла его именем, придуманным вместе, и он улыбался ей точно так же. Горташ прикладывает палец к губам, словно призывая ее хранить общий секрет. И Карлах тоже улыбается. Как в старые-добрые времена.