Прыгай, малышка

Попалась. Так глупо, так бесстыже, и так страшно. Смотрела вниз, в темноту уходящего вниз тоннеля, о существовании которого не подозревала раньше. Знал ли о нём вообще кто-нибудь кроме него? Вряд ли, директор Диппет не допустил бы такого в стенах своей школы. — Прыгай. Голос ужалил Мирай прямо в позвоночник. Больно ужалил. Увеличил страх до масштабов ужаса. Носки чёрных туфель едва уходили за край металлической решетки, за которой провал в неизвестность. — Я не могу, Том… — дрожащим голосом проронила она и проглотила сухой словно гигантская таблетка ком. Подошёл. Близко, едва не толкнул собственным дыханием навстречу чёрной бездне. — Не вынуждай меня тебя толкать. Прыгай. Тёплые слёзы полились по раскрасневшимся щекам. Она не понимала, за что так грязно с ней играла судьба? Почему именно он? Выдержать жестокость куда тяжелее, если она исходит от парня, не покидающего мир твоих романтических мечтаний. Только если в них Том Марволо Реддл носил рыцарские доспехи и имел манеры принца из сказки, в разворачивающейся реальности предстал пугающим то чёртиков маньяком. Маньяком, который поймал её и уволок в свою нору. — Считаю до трёх, Мирай, — раздалось прямо у шеи. Сердце дрогнуло, проглотило само себя. — Том, отпусти! — Мирай умоляла, слышала, как собственное хныканье отражалось от сводов женского туалета. — Я не понимаю, что я тебе сделала. — Раз… — Том! — неужели он действительно собирается это сделать? Так обрывается жизнь? Внезапно? Просто от падения в черноту? Колени задрожали, нога шагнула назад и лопатки тут же упёрлись в твёрдую грудь. — Два. Впрочем, от твёрдости и мрачности его голоса пульс мог исчезнуть прежде, чем случится провал в преисподнюю. — Три. Твёрдая поверхность осталась где-то над головой. В сопровождении глухого крика, вырвавшегося откуда-то из глубин желудка, Мирай полетела вниз. Туда, во мглу. Тело за считанные секунды проскользнуло по изогнутым тоннелям. Последний из них выплюнул её на груду костей. Непонятно от чего было страшнее: от трупной вони, острых мелких останков впившихся в ладони, или от того, что умереть не получилось. Рука подхватила Мирай за предплечье и потянула на себя, заставив подняться на ноги. Не говоря ни слова, Том повёл девушку за собой. От него искрами исходило сильное напряжение. Длинные пальцы впивались в руку так, будто собирались её задушить. Хотелось вспомнить о Гриффиндорской гордости и бесстрашии, толкнуть мерзавца лицом в стену и научить хорошим манером. Но Мирай слишком была шокирована тем, что всё это происходило со студентом, о котором было исписан не один десяток страниц личного дневника. Парень, думая о котором Мирай часто выдавала томные вздохи. Инстинкт самосохранения подсказывал бежать прочь, но как? Палочка осталась лежать на полу туалета и неизвестно, удастся ли подержать её рукоять в своих руках ещё хоть раз. Впереди показалась круглая тяжёлая дверь. Том остановился, не обращая внимания на то, как пленница карябала его пальцы своими в попытке заставить то ли отпустить, то ли ослабить хватку. Голос словно журчание воды, шёпот пресмыкающихся и человеческое бормотание. Глаза Мирай распахнулись от шока, стоило ей услышать эти звуки, так странно сочетавшиеся с зеленовато-чёрной атмосферой вокруг… Замок из змей послушно задвигался, и дверь распахнулась. — Ты змееуст?! — Том обернулся на её голосок и обдал мрачным, но красноречивым взглядом, означавшим, что она не ошиблась, и сейчас её болтовня его раздражает до скрежета идеально белых зубов. Затащил внутрь и толкнул, бросив на пол сырого длинного коридора, по обе стороны которого находились реалистичные разинутые змеиные пасти. Может, удастся прошмыгнуть? Нет. Люк отрезал путь к спасению. Подняться… Ноги не слушались, дрожащие локти прогибались под весом тела. Том расправил плечи, чувствуя себя куда свободнее в фамильном логове. Не спускал взгляда с трепещущей добычи. Она не видела, но помимо жгучей злобы и ненависти холодные глаза горели ещё и болью. Будто злосчастная гриффиндорская девка шпилькой пронзила его сердце и даже не заметила. Вынул из мантии палочку и невербально призвал стул. Затем магией заставил Мирай присесть, она плюхнулась на сидушку, беспомощно распахнув глазки. Чёрные длинные змеи зашипели у её стоп, примотали к деревянным ножкам щиколотки, тоже самое сделали запястьями за спинкой. Мирай не смогла подавить крик, чувствуя холодную чешую кожей и усилившуюся собственную уязвимость перед этим больным ублюдком. — Молчать! — гаркнул Том подлетев к ней. Мирай издала несколько жалобных вскриков и, увидев его неумолимый взгляд, притихла. Ей казалось, что удары сердца слышно в каждом углу огромного коридора. Пульс давил на уши из-за чего слух на время вовсе исчез. Зато взор был прикован к такому желанному, но пугающему лицу. лицу искажённому гримасой гнева. — Как так вышло, Мирай? — голос Тома эхом прошёлся через внутренности. Мирай немного протрезвела от шока и впервые поняла, что Реддл, называвший её всегда по фамилии внезапно изменил традициям. Называл почему-то по имени, чётко вырисовывая дикцией каждую букву. — Что вышло, Том? — вымученно переспросила она дрожащим голосочком. На гладких щеках проступили серые пятна. Глаза слизеринца потемнели, голова затряслась, будто он из последних сил сдерживал катастрофу собственных чувств. — Как ты могла, грязная полукровка? Замахнулся. Мирай инстинктивно спрятала лицо в плечо, брызнув в воздух каплями слёз. Щека была готова к пощёчине, но Том лишь натужно выдохнул и стиснул зубы, мысленно проклиная взметнувшуюся руку. Удивившись отсутствию удара, Мирай боязливо глянула на своего тюремщика. Том сжал кулаки и вдруг упёрся руками в спинку стула по обе стороны от неё. Поймал её взгляд и, сузив веки над тёмно-зелёными жемчужинами глаз, дал понять, что единственное, на что Мирай позволено смотреть — это он. — Какая же ты сука, Ольсен! — бросил Реддл обреченно качая головой. Будто это его слизеринское величество сейчас оскорбили. Мирай не знала что неожиданнее — внезапный плен в подземелье, или подобная вульгарная фраза в лексиконе любимчика преподавателей и старосты. Том Реддл пример для подражания, она так им восхищалась. Теперь мечтала увидеть его фото в разделе «Их разыскивает Аврорат» — Что ты несёшь? — вопрос прозвучал скорее жалостливо, чем смело. — Почему ты меня сюда притащил? Ты убьёшь меня? Да? В лице Тома произошла заметная перемена. Холодная безжалостность сменилась чем-то другим. Больше походившим на шок. Убить её?.. Ради неё, было бы правильнее. — Сколько ты будешь терзать меня? Сколько раз я должен проснуться среди ночи, страдать от того, насколько глубоко ты проникаешь мне под кожу? Может ты и права. Может убить тебя это отличное решение проблемы. Мирай услышав последнюю фразу попыталась подняться, но змеи на руках и ногах зашипели унисоном и придавили конечности больнее к гладкому чёрному дереву. — Том! Что я тебе сделала? — всхлипывая, запричитала Мирай. — Мы ведь даже не разговариваем особо! Я… Я просто хочу понять, почему ты это делаешь??? — Почему я это делаю? — повторил Том ядовитым тоном, наблюдая как дрожит перед ним до смерти перепуганная девушка. — А кто дал тебе право издеваться надо мной, Мирай? Кто? Мирай захлопала ресницами, смаргивая слёзы. Где она допустила эту ужасную оплошность? Нарушила школьное правило, из-за чего Тому пришлось попасть в неприятности? Бессмыслица какая-то! Нет никакой связи между её действиями и происходящим безумием. Взгляд Тома путешествовал по её лицу, казавшемуся слишком живым в болезненно зелёном приглушённом освещении. Опять эта привычка, от которой больно и приятно — покусывание нижней губы. — Я никогда не оставляю содеянное без внимания, — голос Тома выдал внутреннюю дрожь. — Сегодня ты мне всё компенсируешь! — Том, давай обсудим! Если я в чём-то виновата перед тобой — так мне и скажи! Мы же взро… Взмах палочкой и стул рассыпался в труху, змеи зигзагами бросились в разные стороны. Мирай чётко почувствовала удар пятой точкой об пол. В глазах потемнело. Внезапно неведомая сила подняла её на ноги. Том сделал несколько чётких взмахов, и руки взметнулись вверх, застыли над головой, из-за чего тело натянулось словно пережатая струна. В следующую секунду кожаные ремни обвили запястья. — Том! — в ужасе выдала Мирай. Но Реддл не обращал внимания на её голос и дёрганые движения. В его лице произошла новая перемена — гнев частично испарился, и возникло какое-то кошачье любопытство. Уголок губы потянулся наверх и обнажил белый оскаленный резец. Мирай не знала, что можно ещё сказать, чтобы повлиять на своё положение, вырваться из этой дьявольской паутины. Пролепетала что-то невнятное, пока Том чертя шагами полукруг скрылся за её спиной. Вдруг его руки вцепились в талию хваткой голодного паука. Ушная раковина уловила частое поверхностное дыхание. Дыхание температуры кипения. — Он трогал тебя? — Что? — тон Реддла показался Мирай настолько чужеродно страдальческим, что она не могла не переспросить, пытаясь понять, не галлюцинация ли это, порождённая перепуганным до смерти нутром. — Не прикидывайся дурочкой с нимбом на голове, Ольсен, — пальцы заскользили по рубашке вверх и вниз. — Ты занималась с ним развратными делишками? Он делал с тобой… это? Кожа покрылась чем-то отвратительно липким, когда одна из рук забралась под подол юбки и властно прошлась по внутренней стороне бедра болезненными щипками. Противоречие собственных чувств укололо так больно, что Мирай захныкала. С одной стороны внутренняя потребность в Реддле плясала от радости и готова была отвечать на каждое прикосновение. С другой… Это неправильно, противоречит романтической этике, превращая её в кодекс больной похоти. — Урод! Не смей меня… — Я задал вопрос! — больно стиснул нежную кожу пальцами до синяков. — Ай! Том, мне больно! Тому тоже было больно. Она была его болью двадцать четыре на семь. Отвлекала своим существованием от тёмных планов, перемешивала мысли. Внедрялась в сердце без зазрения совести. — МакЛейн прикасался к тебе? — Нет! — вырвалось прямо из горла, когда боль от хватки переросла в жгучую агонию. Тут же отпустил. Мирай чётко почувствовала, что он собирался отстраниться совсем но, задержался. Вжал в её спину всего себя и позволил рукам широкими жестами путешествовать по телу. — Никто не целовал тебя? — теперь интонация вовсе звучала как мурлыканье. Подобная перемена оказала странный эффект на Мирай. Незаметное тепло нырнуло в грудь и пронеслось до дна желудка. — Не… Не целовал, — сконфуженно выдавила Мирай. Разглашать о себе такие подробности слизеринскому маньяку у неё не было никакого желания и она молила Мерлина, чтобы этот интимный допрос прекратился. Но Том явно был настроен совсем на иное. Отстегнул мантию и швырнул её прочь. Чёрная ткань беспомощно скользнула по полу и исчезла в тени. Он выдохнул с таким облегчением, будто скинул со своей души огромную ношу. Теперь, когда был получен ответ на вопрос, который столько времени не давал сна, провоцировал бурление отравляющей ревности в сосудах, Том готов был перейти к другой роли. Не маньяка. Не похитителя, не убийцы… До одури, до комы, до взрыва адового пламени, влюблённого истероида. И в кого? В того, кого ему по заветам могущественного предка полагалось умерщвлять без сомнений. Но Мирай что-то сделала с Томом. Была создана так, что психопатские черты смывались, стоило ей шагнуть в его поле зрения. — Мой ангел… — пропел так сладко, что Мирай вздрогнула, пытаясь уйти от контакта с его грудью, не вышло. Прижал к себе за талию. — Так никто и никогда ничего не делал с тобой? Мирай замотала головой. Наивно решила, что если Том окончательно убедится в том, насколько она неопытна — отпустит. — Что же, это радует, — деловито проговорил Том. — Но ты слишком сблизилась с этим когтевранским уродом, и увы… Вена на шее вспухла вдвое, потому что резцы наследника Салазара Слизерина плотоядно вонзились в кожу. Мирай подавилась отчаянным стоном и, не успев оправиться от шока, выдала сдавленный звук, когда дьявольскими силками пальцы нырнули под рубашку. Воздух неприятно нагрелся. Она пыталась отчаянно избежать любого контакта, но не могла. — Том! Прошу, прекрати, это уже за гранью! Пальцы забрались под лифчик, мазанули по бугоркам, а затем взяли окружности в плен горячих ладоней. — О-о-о, да… — простонал Реддл, до него донёсся отчаянный писк. — М-м-м… Детка… Ты такая приятная на ощупь. Влажные губы стали осыпать поцелуями шею, кожу под ухом. Язык очертил знак бесконечности, в синхронном танце вместе с руками устроил для Мирай страстную пытку. — Прекрати!!! — Прости… мой ответ нет… — Том! Отпусти! Мирай вновь издала отчаянное хныканье. Но вместе с ним то, на что Том отреагировал самодовольной полуулыбкой и размазал каплю слюны на шее. Мирай прокололась. Она утратила контроль и позволила вырваться мелодичному стону перед звуком сопротивления. — Ангел мой… Ты хочешь меня? Хочешь, чтобы я прямо сейчас познакомил тебя с моим телом как можно ближе? Хочешь чтобы единственным звуком, который ты издаешь, было моё имя? Или… — тёплые поцелуи у линии роста волос, его руки рванули рубашку в стороны, и та распахнулась до живота, утратив половину пуговиц, — Или, может ты хочешь быть единственной преградой между мной и матрасом? Чтобы я прижимал тебя к нему так же сильно, как прячут между страницами книг тайные письма? Его слова проползли через тело мощными волнами, и достали из глубин тайного секретного хранилища сладкий одобрительный вздох. Том продолжал играть с грудью, любуясь полуобнажённым корпусом Мирай. Её миленький животик подрагивал, головка запрокинулась Тому на плечо. Сопротивление — самый адекватный ответ на подобные действия. Но о какой адекватности могла идти речь, когда объект тайных мыслей пускал тело в путешествие по первой мужской ласке в жизни? — Том… — Мирай произнесла это скорее для себя, думала, что Реддл считает её просьбу покончить с этим. Но Реддл услышал другое. Просьбу окунуть в воды интимного моря, и взять её тело для длительной развратной дегустации. Мирай полностью обмякла в его руках. Почувствовала, как Том ещё теснее прижался к её бёдрам, тяжело задышал в волосы, испуская приглушенные стоны. Такой соблазнительно беспомощный, такой отчаянно нуждающийся в эстетике и поэзии её ауры. Выходит, староста Слизерина вовсе не бесстрастен, раз так чувственно выводит на теле гриффиндорки следы своего опьянения. И радуется, приоткрыв рот в немом крике, потому что затвердевший член наконец удостоился настойчивого потирания об округлость ягодицы. От этого у Мирай куда-то исчезли последние крупицы здравого смысла. Том хотел её, и судя по его отчаянию и напору, давно и безумно. Эта мысль добавила огня и без того разрастающемуся возбуждению. Всё, чего хотелось, это чтобы слова из недавнего монолога Реддла обратились реальностью. Пальцы впились в щёки и развернули лицо к нему. Том некоторое время любовался открывшимся видом, изучал взгляд на предмет полного согласия с происходящим. Очаровывался в тысячный раз этой красотой, сбивший ему прицел. — Хочу предупредить… — прошептал Том с приоткрытые в ожидании губы. — То, что я беру, остаётся моим навечно. И я собираюсь сделать это — взять тебя. Моя… Навечно… Теперь это твоё кредо. — Есть условие, — подала Мирай голос. — Условия я здесь ставлю, — раздражённо процедил Том. Их лица находились слишком близко, так, что слова опалили Мирай щёку. Уголки её губ разошлись в загадочной улыбке. Том нахмурился. Этой девчонке положено было вести себя как типичная добыча в капкане, — бояться, умолять! Том застыл поражённый несоответствием поведения девушки с его ожиданиями. Нет, ему абсолютно не нравился этот взгляд! Будто она знала куда больше, чем он. И это знание давало Мирай особое преимущество. — Ты будешь принадлежать мне так же, как хочешь чтобы я принадлежала тебе. В тёмных глазах сверкнули вспышки изумления. Сердце, обычно холодное и безжалостное, лишилось твёрдой брони. Взгляд Мирай, полный тайного желания скользил по лицу Тома и теперь уже он, обладатель привлекательности ледяной статуи, таял. Волна осознания полнейшей взаимности сорвала его с цепи. — Чёрт! — изрёк он. — Детка, какого хрена ты молчала раньше? Я чуть не сошёл с ума… У Мирай широко распахнулись глаза. Сердце пропустило несколько ударов, и приятный комок расползся по внутренним органам. Нечто дьявольски эротичное обняло силками суть каждого чувства и потащило в мир, где срываются покровы, где эхо близкой к греху любви незыблемо отражается в кровяных потоках. Они смотрели друг другу в глаза, каждый проворачивал происходящее по-своему в своей голове. Мирай отказалась от любого желания бежать, Том осознал — плен и сила не требовались. Эпицентр его мыслей и чувств давно стремился к нему. Укушенный чувством ликования, пробрался под верх юбки и, вместе с резким проникновением под ткань трусов, вовлёк Мирай в жаркий поцелуй. Он не церемонился. Несколько раз смял настойчиво и по-хозяйски её губы, питаясь ею, насыщаясь по самое сердце. В этом акте оба обменялись протяжным сдавленными возгласами, чувствами, страстью, кипевшей так сильно, что пространство вокруг, несмотря на свой мрак, наполнилось огнём. Подушечки пальцев несколько раз очертили по половым губам едва ощутимые узоры. Но затем… Мирай ахнула в поцелуй, потому что средний палец надавил на розовенький чувствительный бугорок и, продолжая давить, опробовал входик на следы возбуждения. И они обнаружились. Том сам не удержал в себе довольный возглас, ощущая кожей самую ценную влагу во всей жизни. — Ох, Мерлин… — проронил он. — Мирай, я хочу… Он не успел договорить. Припухшие от интенсивного поцелуя губы приоткрылись и язык Тома, будто повинуясь громкому призыву, прильнул к языку Мирай. Сплетение, потирание, соединение, покусывание, — чего только не было в этом танце слетевшего с катушек взаимного влечения. Мирай дёрнула руками, желая прижать Тома к себе как можно ближе, впитать его каждым фибром. Но чёртовы ремни… Впрочем… Странно возбуждало это ощущение — исполнять роль его добычи. Одна рука Тома поглаживала грудь, поднималась до ямки на ключице и опускалась ниже. Вторая рука принялась активнее ласкать просящее внимание трепещущее лоно. Том с умопомрачительным наслаждением изучал нежные лепестки. Сходил с ума от мысли, что возможно Мирай трогала себя там по ночам, рисуя в воображении именно его образ. Так и было… Одна волна гладких волос у лба и нечитаемый взгляд доводили её когда-то до фантазий таких как… Как-то, что происходило сейчас. Ремни исчезли, осыпавшись на двоих безумцев, тонувших в ласке жадного поцелуя блестящей пыльцой. Наконец-то… Мирай схватила Тома за рубашку и натянула крепкой хваткой на себя. Она дышала им, пальцами перебирала хлопковую ткань, комкала её, насыщая каплями своего пота, проводя сквозь мужское тело пульсацию тока. Том оплёл узкую талию, беспорядочно задвигал руками по дрожащему телу, продолжая вкушать опьянение поцелуем с таким диким рвением, что уже было не понятно, где кончался он, и начиналась Мирай. Противоречие природ, полярность душ и сердец создало между собой сладострастное эхо, которое проносясь сквозь фокус вожделения цеплялось за обнажённые участки и добавляло им новые слои пронзающего света. Ничего было не нужно Слизеринскому наследнику. Никакие сокровища и тайны, только чувствовать сердцем стоны Мирай, напитывать ею вкусовые сосочки и… хотеть… Двигаться в направлении, в которое мысленно он заглядывал часто и втайне от себя, ослеплённый самой неожиданной страстью. Том подхватил её на руки и понёс по коридору, практически не различая зрением пространство. Благо, дорогу к укромной комнатке с кроватью тело давно записало в свою прошивку. Там строились коварные планы, там мысли нитями сплетались в тёмное полотно… Там Том осознал пагубность привычки пялится на Мирай Ольсен из-за угла и гадать — познала ли она близость юношеского тела. Вот три веснушки на её носу, вот она приподняла угольную бровку, когда Том по притянутой за уши причине остановил её в коридоре. Ох, как же ему хотелось присосаться к этим губкам цвета ягодной карамели! Мысленный подзатыльник не выбил фантазию из головы, и терзания выдували из сознания любой намёк сон следующие несколько дней. Небрежно уронив Мирай в ворох графитовых простыней Том рухнул сверху. Теперь подвергал шею своего ангелочка новому марафону прикосновений. Она заёрзала, хватала ртом порции воздуха. Ощущения, что дарил Том, заставляли мышцы спазмироваться волнами экстаза. Желать большего. Горячее, ближе, умопомрачительнее. Ноги разошлись в стороны сами, и Том моментально поместил себя между ними. Зрачки в глазах Мирай увеличились в диаметре… Господи, какой же он твёрдый! Инстинкт толкал дуреющего от желания Тома ёрзать бёдрами, прикасаться сквозь ткань к подобию фрикций. — Милая… Как можно быть настолько запретно сексуальной? — простонал он в бугорок ключицы и поцеловал в ямку. — Это лучше у тебя спросить, Реддл, — усмехнулась Мирай с заигрывающей ноткой. — Негодница… — ответил Том, и, прикусив кожу в месте сильного натяжения, принялся стаскивать с Мирай рубашку. — Ты меня околдовала, да? Подлила мне любовное зелье? Мирай приподнялась и схватилась за его галстук. Зелёная атласная ткань натянулась, и постепенно узел распадался под напором её пальцев. Том обалдел от такой смелости и прикусил нижнюю губу, придавая её припухшей красноте ещё больше алых красок. — Ох, Том, я же «дурочка, от которой нет толку в зельеварении», — прикинувшись невинной овечкой пролепетала Мирай. Да, он однажды сказал ей это… Глупая надежда, что профессорша попросит его провести для мисс Ольсен дополнительное занятие. Да ещё и тот придурок МакЛарен так явно к ней клеился на уроке, что чёртов язык не смог сдержать порцию яда. Том тогда так грубо высказался, увидел как в её глазах померк огонёк и… Том сорвал с себя галстук, принялся второпях расстёгивать рубашку, глядя на оголённые участки тела, предоставленные ему в плотоядное созерцание. — Ты не дурочка, — рубашка с галстуком утонули где-то в темноте, Мирай тут же приковала взгляд к аккуратному телу, которое будто по частям собирали самые гениальный скульпторы как эталон мужской красоты, — Ты моё дыхание. Просто я не выношу, когда тебя у меня крадут… Мирай приоткрыла рот, чтобы что-то ответить, но не успела даже сочинить мысль. Тиски лифчика так внезапно отпустили тело, что она запрокинула голову. Том взялся за её шею и снова прижал к губам Мирай свои, жадные, ненасытные. Его тело такой приятной тяжестью придавило к кровати, кожа к коже. В связке, в придыхании перед процессом, лучше которого разве что путь души от тела к раю. В хаосе прикосновений, поцелуев, ожогов от кожи друг друга ненужная одежда, создававшая преграду терялась в пространстве. Что-то с хрустом разрывалось, что-то срывалось диким необузданным методом. Пальцы забирались в линии и силуэты отчаянно нуждавшихся друг в друге тел, близких к состоянию переправления в нечто большее, единое. Том уже больше не мог ждать. Околдовывая вздёрнутые бугорки на груди мазками горячего языка и сминающими движениями пальцев он думал лишь об одном — одной ночи мало. Чтобы вылить весь тот запас спермы, который он берёг в своей крови для этой девушки, потребуется чуть больше чем вечность. Она стонала, сладко и певуче, украшая логово Тома вибрациями наслаждения. Его ноющий член, оставшийся без прикрывающей ткани, сочился так обильно, что усеивал каплями кожу на внутренней стороне её бедра. — Господи, детка… Ты готова? Ты примешь меня сейчас? От вопроса у Мирай из глаз посыпались искры. Она хотела… Ей казалось, что она просто проглотит его целиком, если Том замедлит приближение главного шага ещё хоть на минуту. Замедлит? Да ни за что! Он уже пристраивался ко входу, водил головкой вокруг, собирая её смазку на чувствительную рубиновую поверхность. Мирай ощутила этот филигранный массаж каждой клеткой тела, выгнула спину и тут же опала на простыни, выдавив из себя весь воздух. Вид Тома, капли пота, очерчивающие дорожки на его мышцах, линия волосков от пупка к основанию органа и… Сам орган, которым Том лизал уже малые половые губы, иногда дразняще ныряя в отверстие. Это всё кололо так глубоко и так безобразно потрясающе, что утрачивался весь мир вокруг. Оставался только этот момент, плывущий взгляд Тома, и густая муть из пота и стонов. Том ворвался в её мир поцелуем со вкусом лучшего в мире дурмана, немедленно запенившегося в крови. Прислонил свою грудь к её, соединяясь кожей вновь. А самое главное там, где собрался весь жар мира… Прекрасно подготовленные стенки послушно впустили в себя упругого визитёра. Чем глубже Том толкался, тем ощутимее и болезненней было натяжение и чувство полного подчинения его телу. Коснувшись плёночки, Том ехидно ухмыльнулся, глядя прямо в девичьи глаза. Он хотел видеть, как она реагирует на то, что именно он отнимает её девственность. Толкнулся. Визгом пронзило горячий воздух. Том совершил осторожную фрикцию и едва не задохнулся собственным голосом. Тиски, в которые он впервые погрузился оказывали на тело такую сногсшибательную стимуляцию, что этим ощущением буквально хотелось стать. Нагнувшись к плечу Мирай, Том попробовал это ещё раз, чувствуя собой каждую неровность и влажную бархатистость её внутренности. — Больно? — проронил он, поцеловав её в ушко. Нежные пальчики так дрожали, поглаживая спину… — Нет! Мне нужно больше! — едва ли не с интонацией грешника просящегося в рай потребовала Мирай. Этого было достаточно, чтобы Том окончательно сорвался с катушек. Он задвигался и понял — не весь рай был познан за те две недофрикции. Существует куда больше, куда острее, куда безумнее. Во влаге, в температуре дикой лихорадки, во вкусе пьяной сладости, они стремились навстречу друг другу в едином ритме. Острая боль перемешивалась в Мирай с удовольствием, лишая её самого понимания, что есть одно, а что другое. Для неё существовал только Том, кровать, его губы в россыпи поцелуев на плече, шлепки кожи друг об друга, и огнемёт, подключённый к сердцу и паху. — Да детка! Ох, Мерлин… Ты такая узкая… Такая приятная… Я не выпущу тебя отсюда, пока ты не кончишь минимум пять раз! — Не выпускай! Просто бери меня, Том! Его пальцы опустились и ухватили ягодицы так, что на коже проступили синие пятна. Шлёпнул по правой в такт очередным броскам в глубину её горячей принимающей плоти. Снова поцелуи, сплетение языков такое же, как сцепление внизу. Интенсивность движений, сопровождаемая выбросом эндорфинов и дофамина. Том умирал и возрождался, радуясь оковам блаженства на всём своём существе. Его трясло, заряжало силой и тут же отнимало её вместе с дыханием и голосом. Он хрипло высасывал гласные звуки то в волосы Мирай, то непосредственно в её кожу у уха. А она всё принимала безотказно, с благодарностью, которую выражала голосом так громко, что, казалось, могла перебудить весь замок. Что будет если профессора узрят любимчика в такой развратной сцене? Том бы ответил, что он бы уже вряд ли остановился, даже если бы на них смотрел весь мир. — Мирай… Я… — он проглотил возглас и увеличил темп до животного, будто мечтал осеменить её где-то в Саванне под африканским солнцем. На самом деле он просто уже не понимал, где он. Слился с наслаждением настолько сильно, что стал им. Мирай прижималась к нему, выкрикивая шумно и пошло, пыталась найти опору в его покатых мышцах на плечах. Ибо что-то подсказывало — она вот-вот сорвётся куда-то вниз, где разлетится разноцветным бисером или вспыхнет световыми пятнами. Том скользил так интенсивно, что высекал из Мирай искры. Она практически видела их между телами. Внезапно новое чувство возникло на этом охваченном огнём горизонте. Оно приближалось, стягивало органы ниже пупка в странное напряжение. Том опёрся о руки и задвигал бёдрами так сильно, что от этих проникновений практически вспыхивало постельное бельё. Поднесёшь спичку и полыхнёт. — Я люблю тебя, детка… Господи, я тебя никогда не отпущу… Мирай хотела ответить ему, слова уже вертелись на языке но вдруг… Вместо ответной фразы в комнате пронёсся такой оглушающий крик двух голосов, что забренчали склянки зелий на полке в шкафу. Это был пик, вонзившийся в Мирай и Тома клинком самого острого меча. Они несколько минут дрожали, катая между половыми органами клубок этого чувства. Том многократными порциями изливался в Мирай, пока наконец не спустил последнюю каплю. Онемение. Несколько минут молчания, шумных вдохов, а потом. Пальцы, которые сами нашли друг друга и сплелись в замок. — Люблю тебя, Реддл.

***

Мирай считала взгляд Тома после астрономии. Взгляд, предназначенный только для неё, красноречивее любого высокопарного выражения. Сложив учебники в сумку после посещения библиотеки, она направилась в женский туалет. Точно нала, что будет её там ждать. Решётка, тоннель и змеиный шёпот у уха, проговаривающий словно заклинание лишь два слова: — Прыгай, малышка.