Ты жизнь и счастье, любовь моя

      «Ок.»       Михаил перечитал сообщение ещё раз — и ещё десяток сверху, чтоб уж наверняка, — но оказалось, что глаза его не подводили: экран телефона действительно горел уведомлением с тревожными двумя буквами.       Дело в том, что сообщение было от Александра, и это настолько ему несвойственно — отвечать кратко, да ещё и развращающим умы слэнгом, — что Михаил почти забеспокоился, не случилось ли чего. От Александра следовало ожидать что-то вроде «хорошо, Миша, я принял к сведению твои слова и благодарен, что ты сообщил мне, это очень мило с твоей стороны» или хотя бы лаконичное «хорошо» на крайний случай. Но «ок» — это ещё что такое? Петербург там совсем белены объелся?       Настойчивые голоса подчинённых беспощадно выдернули его из хоть и мечущихся в непонимании, но всё ещё полных тепла и нежности мыслей о возлюбленном обратно в четыре стены зала для совещаний. Михаил подавил разочарованный вздох и махнул рукой в жесте, приглашающем повторить пропущенную им мимо ушей информацию. Было благоразумнее для начала поскорее разобраться с без того затянувшимся собранием, а уже потом выяснять, что заставило возвышенную петербургскую натуру отвечать этим треклятым — прости, Господи, — «ок».       Справедливости ради стоило бы отметить усилия, приложенные Михаилом для сохранения сосредоточенности и собранности на остаток совещания. Хотя бы потому, что думать о разбитых городских дорогах или обеспечении жителей электроэнергией в участившиеся снегопады было катастрофически тяжело, когда голова занята вообще другими мыслями. Ну, вроде той, что Саша ждал его дома, в его, Михаила, столичной квартире, наверняка наготовил своих пышек, привёз очередной сорт чая на пробу и, наверное, тоже думал о Михаиле и выходных, которые они собирались провести в Москве впервые за долгое время. Михаил сердечно любил свои еженедельные поездки в Санкт-Петербург, как любил сам Санкт-Петербург, но грудь наполнялась каким-то по-особенному трепетным и тёплым чувством, когда Александр выбирался из своего барокко, ампира, классицизма и Бог знает чего ещё, чтобы поворчать на великолепную, по скромному мнению Михаила, современную архитектуру Москва-Сити.       Поэтому, как только последняя докладчица объявила конец своего выступления, Михаил с чрезмерным рвением пообещал взять всё под свой контроль, поблагодарил коллег за участие в благоустройстве родного (пусть и не для всех присутствующих) города и вылетел из кабинета быстрее, чем кто-либо успел попрощаться или хотя бы опомниться. На ходу натягивая на плечи пальто и небрежно заматывая шарф вокруг шеи (ни за что не стал бы делать этого, если бы Александр однажды не обмолвился как бы промежду прочим, что с шарфом он выглядит очень горячо, особенно, если за этот самый шарф притягивать его для поцелуя), Михаил вместе с тем успевал вызвать и такси, и лифт. К счастью, апартаменты и офис разделяла короткая поездка в несколько минут — и Михаил в нетерпении отсчитывал каждую, пока нервно стучал ногой по полу машины, явно нервируя молчаливого водителя, до которого ему, впрочем, не было никакого дела.       Возвращаться в квартиру, когда в ней горел свет, пахло свежей домашней едой и даже с порога слышалась музыка Рахманинова из «умной» колонки, оказалось до неприличия приятно. Михаил спешно разулся, скинул верхнюю одежду, проигнорировав упавший шарф, и чинно-благородно, преодолевая желание сорваться на бег, прошагал в гостиную. Из ожидаемого: Саша действительно был здесь — сидел в кресле-качалке, которое сам же сюда и притащил, и увлечённо читал объёмный, неподъёмный для Михаила, том неопознанного произведения. Пустые чашки, фантики от конфет и две недоеденные плитки шоколада на кофейном столике — не совсем ожидаемо, но вполне объяснимо, учитывая, что Александр был увлечён настолько, что даже не отрывал глаз, чтобы посмотреть на Михаила. И это после недельной-то разлуки!       — Решали, где в этот раз будете перекладывать плитку? — бросил Александр, переворачивая страницу, прежде чем Михаил успел сформулировать своё возмущение или воодушевление от встречи, или вообще хоть что-нибудь.       Язвительное замечание, однако, рассеяло лёгкую дымку недоумения.       — Каков умник, — хмыкнул Михаил, подходя ближе и склоняясь набок, чтобы прочитать название столь увлекательной книги, из-за которой ему не досталось даже капли желанного внимания. — В самом деле, Саша? «Илиада»? — он насмешливо вскинул брови, выпрямляясь, и уставился на Петербург. — Возрождение всё-таки настигло тебя? Боюсь, ты задержался веков на пять минимум.       Александр закатил глаза и (наконец-то!) захлопнул книгу, положив её на столик, при виде которого поморщился от оставленного им же беспорядка. Михаил, как только серебристо-лунный взгляд переместился к его лицу, расплылся в довольной улыбке и раскрыл руки в приглашающем в крепкие объятия жесте. Секундное сомнение на чужом лице (не серьёзное нисколько, просто из вредности) сменилось поражённо поднятыми уголками губ и тихим скрипом кресла-качалки, когда Александр поднялся с него, прежде чем прижаться к тёплому телу Михаила, с облегчением выдыхая будто вековую усталость.       После первых же объятий с тогда ещё совсем юным Александром Михаил знал, что ничего лучше он не смог бы испытать за всю свою жизнь, сколь бы продолжительной та ни была. И с каждым разом он только подтверждал свою теорию, к настоящему времени ставшую нерушимой аксиомой, абсолютной истиной: руки Саши — официально первое и единственное место, в котором Михаил хотел бы остаться на всё это абстрактное и эфемерное «всегда». И он считал себя самым удачливым в этой огромной Вселенной счастливчиком, потому что Александр хотел держать его в своих руках всё то же абстрактное и эфемерное «всегда».       — Саш, — голос Михаила, уткнувшегося в подставленное плечо, прозвучал едва разборчивым бубнежом.       — М? — Александр продолжил нежные поглаживания по его спине.       Теперь вопрос казался нелепым, глупым, совершенно дурацким, честно говоря. Но не спросить Михаил тоже не мог: любопытство было сильнее смущения или что там бывало обычно, когда люди несли всякую чушь, вроде:       — Почему ты ответил мне «ок»?       Михаил даже не попытался озвучить тревожащие его буквы должным образом — используя полноценное английское «okay», — и от этого претензия в его голосе прозвучала ещё нелепее, чем просто мысль об этом, крутящаяся в его голове, как колесо хомяка, последние полтора часа минимум.       Александр только прыснул от смеха, уже догадываясь о сути предъявленного обвинения. Немного отстранившись, чтобы заглянуть Михаилу в лицо, он терпеливо объяснил:       — У меня было в разгаре прощание Гектора с Андромахой, а тут ты со своим «задерживаюсь», и, выбирая между трогательной сценой и твоим духовным состоянием из-за моего короткого ответа… Ну, ты понимаешь.       — Понимаю, — Михаил кивнул с самым серьёзным выражением лица. — Понимаю, что ты променял меня на сказочных эллинов, Сашенька.       — Не драматизируй, тебе не идёт, — Александр закатил глаза, качая головой. — Лучше иди переодевайся и приходи ужинать, мой первопрестольный, — он слегка щёлкнул его пальцами по носу, выбираясь из объятий, и обернулся к катастрофе на кофейном столике, намереваясь избавиться от неё как можно скорее.       — Пышки будут? — Михаил вновь прижался к Петербургу со спины, ещё не готовый отпускать его.       — Будут, — Александр хмыкнул, мягко сжав холодные после улицы руки возлюбленного, сложенные на его животе, и откинул голову назад, на плечо Михаила, как будто невзначай подставляя шею под его поцелуи.       Понежившись в любимых объятиях ещё несколько недолгих, всегда недостаточных мгновений, Михаил всё-таки выпустил Александра из рук, напоследок сцеловав улыбку с его мягких губ, и пообещал не заставлять ждать себя слишком долго.       Минуты спустя Михаил застыл на пороге кухни, привалившись плечом к дверному косяку, и на его лице зацвела влюблённая улыбка, когда он наблюдал за Александром, кружившим по комнате, накрывая на стол. Такие моменты, как этот, он лелеял с особенным трепетом: такой Саша, домашний и заботливый, делал удивительные вещи с его сердцем. Такого Сашу хотелось сжать в объятиях, осыпать поцелуями и сделать своим навсегда — и не имело значения, что никому, кроме Михаила, он никогда принадлежать и не смог бы.       — Хватит пялиться, — Александр, нисколько не смущённый, напротив — довольный, полученным вниманием, потянул Михаила за руки, усаживая его за стол.       Ужин у Александра удался на славу — Михаил в этом ни секунды не сомневался и только убедился, когда попробовал запечённое мясо и не смог сдержать тихого удовлетворённого звука. У Михаила вообще была ещё одна теория, что руки его Сашеньки умеют создавать только самые лучшие вещи, и спустя столетия ему не удалось найти ни одного аргумента против, что означало только одно: теория рабочая.       — Сегодня решил проехаться на метро, — Александр не поднял глаз от тарелки, но Михаил при первом же звуке его голоса устремил на него всё внимание. — Пока пытался устоять на ногах, всё гадал, когда же москвичи перестанут так спешить.       — Когда в Петербург перестанут съезжаться со всей России меланхоличные подростки, спивающиеся в нежном возрасте за двадцать, — парировал Михаил с усмешкой.       Александр посмотрел на него, выразив одним лишь взглядом всё, что было некультурно выражать вслух.       — Один-один, — буркнул он, отводя глаза от смеющегося лица Михаила обратно к еде на тарелке.       После короткого обмена уже давно привычными колкостями они замолчали, заканчивая ужин в приятной тишине. Михаил запретил даже прикасаться к грязной посуде, небрежно закинув её в посудомоечную машину, и утащил Александра в спальню, повалив в постель и завалившись поверх него, напрашиваясь на объятия.       Не сосчитать, сколько раз Михаил грезил (порой даже вполне серьёзно раздумывал) о том, чтобы объединить столицы в один округ, чтобы ни ему, ни Александру не приходилось довольствоваться только лишь обрывистыми, хоть и частыми встречами. Чтобы холодными февральскими вечерами, вроде сегодняшнего, возвращаться после работы в тёплую, обжитую квартиру. Чтобы каждую ночь засыпать рядом, бороться за место на кровати, а по утрам вместе варить кофе, лениво обнимаясь. Чтобы по выходным чередовать петербургские театры и лучшие московские клубы или праздно лежать в постели, пересматривая любимые фильмы или бестолково дискутируя обо всём на свете.       Но в их случае — это только несбыточные мечты, которым дозволено лишь утешить их в особенно одинокие дни.       Поэтому они безропотно брали всё, что судьба была готова им дать. Ложась поздней ночью в постель, Михаил забирался в долгожданные объятия, лучше всего прочего снимающие усталость и раздражение после даже самой бешеной рабочей недели. Он никогда не контролировал себя во сне, раскидываясь по кровати так, что Александру едва оставалось место, но его сон никогда по-настоящему не тревожили, чтобы заставить собрать в кучу разбросанные конечности. В благодарность Михаил, всегда просыпавшийся задолго до своего ненаглядного, готовил вкуснейший завтрак (почти никогда — сам, чаще — заказывал доставку из любимых ресторанов), осторожно будил нежнейшими поцелуями и позволял досыпать на своём плече, пока Александр запоздало доедал угощения.       — Проснулся? — с лёгким беззлобным смешком поинтересовался Михаил, когда Александр спустя час вышел из ванной, педантично поправляя рукава любимой чёрной водолазки — то есть, конечно, бодлона.       В ответ тот только покачал головой, игнорируя очередной выпад в сторону его приверженности долгому сну.       — Давай на выход, — Александр подхватил с дивана, на котором сидел Михаил, свой пиджак. — Не хочу вместо фильма любоваться твоими достопримечательностями, стоя в пробке.       Михаил, довольно улыбаясь, поднялся с насиженного места.       — Как скажешь, душа моя, — и, спешно поцеловав — чмокнув — Александра в щёку, поспешил в прихожую.       Пробок избежать не удалось — пришлось всё-таки полюбоваться достопримечательностями, — но опоздания в кинотеатр, к счастью и облегчению Александра, не случилось. Михаил изо всех сил старался вести себя как джентльмен, несмотря на то что обычно эта роль принадлежала Александру. Но Сашенька так редко захаживал в столицу не по работе, что хотелось из кожи вон вылезти в своей заботе, только чтобы он пересмотрел свои убеждения и навещал Москву почаще. Поэтому Михаил упорно лез из этой самой кожи: открыл ему дверцу машины, придержал входную дверь, помог снять пальто, подал руку на лестнице — хотя последнее Александр, скептично подняв брови, всё же проигнорировал, но Михаил мог с уверенностью утверждать, что его галантность не осталась без внимания.       Михаил даже фильм смотрел сосредоточенно, почти вдумчиво, почти не отвлекаясь на руки Саши, играющие с его пальцами — умилительная привычка, которая однажды точно сведёт Михаила в могилу. Впрочем, совсем не отвлекаться не получалось: он мог чуть ли не физически ощущать воодушевление Александра, так очевидно сдерживающего себя от желания во весь голос подпевать новому прочтению знакомых им песен «Бременских музыкантов», и эта детская искренность делала его таким очаровательным, что у Михаила сердце замирало от одного лишь короткого взгляда на его едва различимое в темноте зала лицо.       — Нравится? — спросил он, склонившись к Александру через разделявший их подлокотник.       — Не Муслим Магометович, но неплохо, — подтвердил Александр, кивнув. И прежде чем Михаил успел добавить хоть что-то, недовольно шикнул на него и указал на экран.       После сеанса, вновь придерживая дверь и пропуская Александра выйти первым, Михаил не удержался от замечания:       — Если когда-нибудь обо мне снимут фильм, надеюсь, меня сыграет тот, который Трубадур.       — Почему вдруг? — Александр заинтересованно посмотрел на него, как будто совсем не видел связи.       — Ну, есть какое-то внешнее сходство, согласись, — Михаил, засунув руки в карманы (чтобы не держать их на талии Саши), медленно следовал за ним к машине. — И ему точно не привыкать гореть.       Александр сначала молча продолжил смотреть на него, слегка сведя брови в задумчивости, а потом вдруг прыснул от смеха, тут же прикрывая ладонью улыбку. Михаил не сдержал собственную.       Домой возвращались под Муслима Магометовича — Александр настоял, и Михаил не нашёл сил сопротивляться, когда серенада Трубадура сменилась «Королевой красоты», которой Саша не мог не подпевать, довольный, как кот, объевшись сметаны. Голос его разливался по машине и оседал в памяти Михаила очередным нежным воспоминанием, которое он будет хранить за семью замками.       — С тобою связан навеки я, — Александр подпевал, улыбаясь во весь рот, и ластился, прижимаясь губами куда-то к Мишиной скуле. — Ты жизнь и счастье, любовь моя! — он тихо хихикнул, целуя, прежде чем отстраниться, оставляя только свою прохладную ладонь на чужом бедре, — светофор загорелся зелёным.       Целой России — да что там! всего Союза — не хватило бы, чтобы уместить всю любовь Михаила, которая разрывалась в его сердце цветными фейерверками. Столетия пронеслись мимо в одно мгновение, но даже их оказалось недостаточно, чтобы привыкнуть к тому, что он так любит и так любим. Сколько клятв в любви и преданности прозвучало за проведённые рука об руку века, и всё же Александр так просто вновь сумел дотянуться до самых глубоких струн души Михаила, сыграв наипрекраснейший романтичный ноктюрн.       Машина остановилась в неположенном месте. Михаил спешно отстегнул ремень безопасности и схватил телефон с панели.       — Миш, знак же. Тут нельзя.       — Я быстро, — Михаил оставил короткий поцелуй на тыльной стороне Сашиной ладони и выскочил на улицу.       Несколько мгновений спустя вернулся, держа в руках нежный букет белых, как сибирский снег, роз. На лице его играла улыбка, когда он устремил взгляд на Александра, наблюдающего за ним своими проницательными, самыми тёплыми и красивыми на памяти Михаила глазами.       — Вчера так спешил к тебе, что не заехал за цветами. Исправляюсь.       Александр вместо ответа схватил его за шарф и притянул к себе, встречая на полпути поцелуем.       Салон автомобиля наполнил бархатистый голос, воспевающий лучший город Земли.

Песня плывёт, сердце поёт. Эти слова о тебе, Москва!