Дары волхвов

      Солнечный свет сочился сквозь широкие окна и золотистой дымкой заливал просторную аудиторию. Ласковые лучи, предвещающие скорую весну, ложились на мольберты и обводили контуры силуэтов юных художников, увлечённых написанием с натуры. Здесь царила тишина, словно каждое лишнее движение могло спугнуть вдохновение; шорох кистей по холстам убаюкивал, ненавязчивый аромат краски создавал неповторимую, уникальную атмосферу. Казалось, стоит чудаку заглянуть внутрь — и этого хватит, чтобы подкосить её.       Из всех фигур солнечному свету особенно понравился юноша, сидящий у окна. Он одарил его поцелуем в щёку и так и остался лежать на смуглом лице слоем бархата да закрался блеском в карие глаза. Солнце поцелуями сползало ниже и тёплыми прикосновениями расчёсывало его длинные пряди.       Пышные светлые локоны Хван Хёнджина стали его достоянием и гордостью. Никто в университете не мог отвести восхищённого взгляда от копны спускающихся к пояснице волос; секрет их здоровья и ухода за ними постоянно выпытывали, но Хёнджин учтиво молчал и ни в чём не признавался — это был его личный секрет. Чаще всего лоснящиеся локоны он заплетал в пышную косу или связывал в хвост, но в минуты, когда Хёнджин полностью отдавался творчеству, он распускал их и позволял укрыть всё своё тело, будто прятался от целого мира.       Лишь один человек получил возможность прикоснуться к ним. Ян Чонин с благодарностью держал волосы в своих руках, бесконечно долго гладил и расчёсывал их, игрался с ними и нырял в них, как в море, пальцами, а затем, прикрывая глаза от удовольствия, вдыхал их аромат. Удовольствие это приносило и Хёнджину. Если другие люди, влюбляясь, вручают человеку своё сердце, Хёнджин вручал волосы.       — Как же тебе с парнем повезло, — вздыхает Джисон, едва не заваливаясь в чужую аудиторию, когда засматривается на Хёджина (с его неуклюжестью этого можно ожидать). Однако Чонин не отвечает ему с ожидаемым восторгом. Наоборот, лишь вздыхает и опускает голову, стыдясь посмотреть на возлюбленного. — Ты чего нос повесил? — пугается Джисон. — Поссорились, что ли? Накануне Дня Святого Валентина?..       — Нет, конечно, — вздыхает Чонин. — В том-то и дело, что День Святого Валентина скоро. А у меня на подарок денег нет.       Встречать день всех влюблённых с любимым человеком всегда чудесно. А встречать его с любимым человеком, когда вы оба — студенты, может быть затруднительно. Денег у Чонина и без того было немного. По сути, большая часть уходила на оплату за обучение, еду, общежитие и учебники. И когда в преддверии праздника он, сидя на своей скрипучей кроватке, пересчитывал последние сбережения, то понимал, что ему не хватит на самое важное — на подарок Хёнджину. На подработке задерживали зарплату, Чонин только недавно вылез из долгов, которые отдал друзьям, к родителям за финансовой помощью тоже обращаться не хотелось — он же самостоятельным быть должен. Ответственным. Но студенческая жизнь не щадит и напоминает о себе с приближением очередной важной даты. Только Чонин обрадовался, что смог порадовать своего парня в Рождество, как пришёл новый праздник.       — Ну можно и бюджетно отпраздновать… — задумывается Джисон. — Испечь сладкое, заказать что-нибудь из доставки…       — Мне кажется, что этого так мало, — признаётся Чонин. — Хёнджин столько для меня делает, а я… хочу показать, как дорожу им. Разве мне в этом поможет обычный торт или скромный ужин?       — В этом есть резон.       Чонин понимал, что они могут отпраздновать позже, что на празднике этом, в общем-то, мир не заканчивается, но как-то тоскливо было осознавать, что его первый Валентинов день, проведённый со второй половинкой, будет таким грустным и… пустым. Если бы у него было на несколько тысяч вон больше, он мог бы купить приличный подарок. Чонин ведь знает Хёнджина: тот уже наверняка превзошёл самого себя и приготовил что-то невероятное.       Чонин закрывает дверь общежития, когда звёзды высыпают на небо. От него пахнет тушёными овощами и говядиной — подработка в закусочной оставляла о себе напоминание в виде яркого аромата на одежде и коже. Он спешит принять душ и переодеться в домашнее, чтобы встретить своего парня после практики свежим, и обессиленно падает в кровать. Только руку с карманными часами воздевает: ужасается, когда видит, что стрелки давно перевалили за одиннадцать. Уж сколько лет эти часы Чонину ни служили, он так и не отблагодарил их простой заботой — не приобрёл для них цепочку. Просто не знал, какая лучше подойдёт. Часы были старыми, винтажными, с маленькой царапинкой на крышке, которую он гладил, когда волновался. Они достались Чонину от его любимого дедушки. «Может быть, это всего лишь старьё, но это старьё однажды тебя накормит, — говорил ему тот со снисходительной улыбкой. — Поверь моим словам». Однако продавать часы или сдавать их в ломбард — последнее, чего Чонин хотел. Он ухаживал за ними и заботился, как о драгоценности, носил как талисман. Старательно очищал от налёта и менял батарейки, носил в кармане и клал на стол, когда делал домашнее задание. Их стук стал настолько привычен слуху, что Чонин без него — как без сердцебиения. Значит, и аксессуар для часов должен быть соответствующим. Это был ещё один пунктик в списке необходимых расходов. Он тяжко вздыхает.       Говорят ведь, лучшие годы жизни — студенческие, но он не особенно этого замечает. Денег не прибавляется, усталость разрастается с каждым днём. Однако кое-что помогает ему каждый день просыпаться с улыбкой и вдохновляет на преодоление трудностей, и это кое-что смотрит на него лучащимися карими глазами, рисует его исподтишка в скетчбуке и обнимает со спины, укрывая их обоих длинными волосами. Пусть из-за работы и учёбы на отношения остаётся всего пара-тройка часов в день, зато какие это часы!.. Завтрак в укромной комнатке общежития ранним утром, когда солнце ещё не успевает взойти над горизонтом, шёпот и смешки за чашкой фруктового чая, чтобы проснуться, долгие объятия перед тем, как разойтись по занятиям. Случалось, выпадало свободное время — Чонин, как сегодня, одним глазком подглядывал, как ребята с факультета живописи упражняются за мольбертами, а Хёнджин, встречаясь с ним на переменах, отдавал ему небольшой набросок его портрета. Чонин собирал их и хранил в альбоме. Лишь когда занятия и рабочее время кончались и оба бежали домой, они могли подолгу лежать в постели и разговаривать. Знакомиться и сближаться, хотя, казалось бы… куда сильнее?       И часы, от которых Чонин не может отвести взгляд, тоже стали свидетелями истории их любви. Потому что однажды… потерялись.

***

      Тяжёлые шаги гулким эхом отдавались в пустых коридорах университета. В руках назойливо стучали стрелки карманных часов — громче обычного, с остро ощутимой ноткой укора. Чонин бежал так, словно от этого зависела его жизнь. Впрочем, жизнь и правда зависела: это его первая сессия, и он бессовестно опаздывал на экзамен. Он бы успел, честно, успел, только забыл заглянуть в чат группы и не увидел сообщение от старосты о том, что аудиторию в последний момент поменяли. «Ну не могу ж я один опаздывать!» — возмущённо думает он, скользя по старому скрипучему паркету. На лбу от волнения появляется испарина. Он бы смирился, поменяй они только аудиторию, но ему пришлось набрать скорость и устремиться в корпус в паре кварталов от общежития. А здесь он бывал-то пару раз. Ему как студенту истории кино нечего было делать в корпусе художников.       Двести первая, двести третья, двести седьмая… господи, по его подсчётам, бежать ему ещё около двадцати дверей. Направо, как он замечает, уходят служебные помещения, а вот слева картина выглядит более перспективной. Чонин со свистом заворачивает за угол, но не успевает обернуться.              И врезается во что-то мягкое и неожиданно упругое. Его отбрасывает назад. Чонин успевает только ухватиться за раму с постером на стене, чтобы не упасть. Когда он жмурится, тихо матерясь, перед ним что-то с громким хлопком падает на пол.       Он распахивает ресницы. Под ногами валяется брошенная папка, из которой с шелестом вылетают листы. Молодой мужчина напротив, которому, видимо, папка и принадлежала, прикрывает губы руками, словно парализованный этим зрелищем.       — Боже… Извини! — Чонин опускается на колени. В голове с громкостью сигнализации пищит мысль о том, что теперь он точно опоздает, и совесть делает болезненный укол в висок. Он протягивает руки, чтобы собрать листы, но так и теряется, замирая, не зная, с чего начать. — Я просто на экзамен опаздываю и…       Незнакомец садится рядом и, заправляя длинные, стянутые в хвост волосы, принимается поднимать листы. Теперь Чонин приглядывается: это ведь не просто бумажки, это самые настоящие рисунки. Тушью, акварелью, карандашами. Ну конечно — догадка мгновенно всплывает в голове — он же в корпусе художников, и не только у него сейчас сессия…       — Прости, у тебя смотр?.. — виновато шепчет он. Парень кивает. Его длинные, испещрённые мозолями пальцы испачканы пятнами масляной краски, на рукавах рубашки остались чёрные полоски от карандаша… возможно, он работал над этим всю ночь.       — Да, но, кажется, сегодня всё против меня… — устало вздыхает он. Чонин осторожно, стараясь не порвать, берёт пару набросков и протягивает ему. От этих слов стыд только сильнее накрывает — ну как же можно было так опозориться? Совсем зациклился на себе: привык, что коридоры пустые, даже не ожидал, что из-за угла может возникнуть препятствие. А между тем смотр — это не шутки. Он может быть последним шансом доказать свои способности. Художник принимает листы из чужих рук и благодарно кивает. — Куда ж ты так бежал, Белый Кролик? — Чонин замечает на его лице тень улыбки.       — Двести двадцать седьмая… — заливаясь малиновой краской, признаётся он.       — Это чуть дальше, рядом с репродукцией Моне, — спокойно отвечает незнакомец. — Ну, кувшинки увидишь — забегай в аудиторию. Тоже опаздываешь?       Парень наконец складывает листы в папку и поднимается с колен. Чонин поднимается вслед за ним, но глубоко кланяется.       — Спасибо… Меня же не отчислят за то, что я опоздал?       Художник молчит, а затем делает то, чего Чонин совсем не ожидает: заливается звонким смехом и легонько хлопает его по плечу. Чонин на мгновение замирает. Словно кто-то резко остановил плёнку кинофильма на одном-единственном кадре. Карие глаза напротив превращаются в два полумесяца, и каштановая родинка под ними весело пляшет. Солнечные лучи, забегающие через окно, подсвечивают выбившиеся из хвоста светлые пряди. От него исходит шлейф сладкого парфюма, что манит Чонина, заставляет наклониться, чтобы вдохнуть таинственные и едва ощутимые нотки. Он выглядит таким хрупким и беззащитным, прижимая к груди тяжеловесную папку — все ли художники здесь такие? Чуткие, светлые, загадочные?       Что-то внутри сжимает Чонина так сильно, будто в нём отзываются давно забытые воспоминания. Как если бы он испытал выкрученное на максимум дежа-вю: и этот ласковый, похожий на освежающий летний дождь, смех, и эта улыбка, и этот тихий, таящий в себе столько интриги голос… он ощущал это ранее, просто… где? Неужто в самом сердце?       А сердце отзывается неожиданно громким стуком и приводит Чонина в чувства.       — Прости снова! — вскрикивает он. — Удачи на смотре!       В ответ художник склоняет голову — спасибо, мол, беги скорее. И Чонин действительно бежит.       Вот только, стоит его следу простыть, изящная рука художника опускается к полу и поднимает утерянную вещицу. В его ладонь ложатся винтажные часы. С крохотной царапинкой на крышке. «Надо же, — цокает он. — И даже без цепочки».       Следующие несколько дней Чонин думал, что сойдёт с ума. Первой реакцией был испуг. Такой сильный, будто его пронзили в грудь кинжалом. Пустота в кармане ощущалась слишком остро и неправдоподобно, и он испещрил весь рюкзак, всю свою комнату обнюхал, все коридоры чужого корпуса заново исходил. Плакать хотелось надрывно и горько. Это ведь подарок от дедушки! От его покойного дедушки! Можно сказать, единственная память осталась. С грустным, протяжным стоном падая на кровать, он в сотый раз повторял себе: лучше бы он опоздал на экзамен!.. Ни одна оценка не важна так же сильно, как воспоминания о любимых людях.       Потеряв всякую надежду, Чонин отправил пост о потере в чат университета и попытался продолжить жить как ни в чём не бывало.       Однако, отвлекая его от потери часов, покоя не давало другое обстоятельство. Длинноволосое, со звонким смехом и раскрашенными маслом руками. «Ты не понимаешь, Джисон… Такой он красивый, волшебный, будто из сказки вышел… Или из старой книжки». «Так найди его снова. Пригласи на прогулку». Джисон говорит это так, словно ему ничего не стоит позвать понравившегося парня на свидание… Хотя ему правда ничего не стоит. Это только Чонин чего-то стесняется.       А образ Хёнджина стоял у него перед глазами, будто выжженый тем самым летним солнцем, что осветило его в их первую встречу. Чонин отвлекался на занятиях и смущённо прятал лицо в ладонях. Вжимал голову в плечи и глаза жмурил. Встретить бы его снова, поблагодарить, спросить, как прошёл смотр. И коснуться длинных локонов, ведь наверняка та дымка сладковатого аромата исходила от них… Чонин ведь даже имени его не знает. Надо же: из-за одного экзамена он теряет драгоценную вещь и драгоценного человека… Чонин качает головой, разочаровываясь в себе, и кое-как живёт ещё пару недель.       Пока однажды в библиотеке всё, о чём он мечтал, не нашло его само. Чья-то рука положила часы на стол у него перед носом, и голос над ухом проговорил:       — «Ах, мои усики, ах, мои ушки, как же я опаздываю!»       Чонин вскинул голову и наткнулся на глазки-полумесяцы. Его художник стоит напротив, неизменно прелестный и милый.       — Ты свои часики потерял, Белый Кролик, — хмыкает парень. — По всему вузу тебя искал. Держи.       А Чонин слепо тянется к часам и пригревает в их ладонях. Вот они, слегка покоцанные на крышке, с гравировкой в виде инициалов его дедушки… Всё так же громко тикают. Чонину кажется, что этот ритм приводит в спокойствие и его сердцебиение.       — Боже мой… Неужели я тогда их обронил?       Художник хмыкает.       — Как можно было умудриться уронить абсолютно всё… — однако Чонин не замечает в его голосе враждебности. Наоборот, лишь добрую, дружескую иронию. — Надеюсь, больше никуда опаздывать не будешь, малыш?       Незнакомец треплет его по волосам и разворачивается, но Чонин в последний момент хватает его за руку. Тот бросает на него любопытный взгляд.       — А мы можем… можно я… ну…       — М-м?       Это ожидание в его тоне и вовсе заставляет ноги Чонина подкоситься.       — Может, сходим с тобой куда-нибудь? — тараторит он. — Ну, я хотел бы извиниться за то, что толкнул тебя и… — Чонин кивает в сторону часов. — Поблагодарить.       Уголки губ у художника приподнимаются.       — Может, и сходим.

***

      Впервые Хёнджин распустил перед ним свои волосы, когда они уединились после свидания. Чонин был робок с ним: трепетно касался прядей, едва дышал, поглаживая по макушке и ведя руками ниже. Хёнджин и так был обнажён перед ним, но стоило тугой резинке выпустить локоны из узла, Чонину показалось, что перед ним рассыпались звёзды. Он никогда в жизни не видел подобного: словно наглаживая смуглую кожу, волосы тянулись к пояснице. Они повторяли контур изящно изогнутой спины и худых рук и таинственно укрывали собой грудь, оставляя взору только то, что Хёнджин разрешал увидеть.       Хёнджин опустил взгляд в ожидании чужой реакции. Однако Чонин и слова не мог промолвить: держал волосы в руках и целовал, целовал, целовал. Губы оставляли влажные следы его присутствия. Раскрывал его, как драгоценный подарок. Находил в них чувствительные точки так быстро, что Хёнджин не мог не заходиться в стонах от переизбытка нежности. Не мог не утопать в тепле чужих рук. Впервые Хёнджин позволял кому-то вот так томно, волнительно трогать его, управлять самой уязвимой частью тела, держать над ней власть. В тот момент они оба чувствовали, как становятся взрослее.       «Волосы — моё вдохновение, — признался Хёнджин, когда, голые и уставшие, они лежали под одеялом, смотря друг другу в глаза и делясь сокровенном. — Когда я отпускаю их, мне так легко думается. Они отгораживают меня от целого мира и погружают в мой собственный… где есть только я, мои идеи, мои мысли… и где теперь существуешь и ты».       Они готовы любить друг друга в богатстве и бедности. Говорить о богатстве в девятнадцать лет сомнительно, поэтому остаётся только второй вариант, но и их он полностью устраивал: а чем не романтично кушать вместе лапшу после лекций и фильмы смотреть на стареньком ноутбуке? Будущее только впереди, а деньги — всего лишь бумажки. Заработают ещё.       Их любовь стала мягкой и шёлковой, как первый снег. Укромной, тихой — и пусть всем было интересно, как же едва заметный и почти никому не знакомый парнишка с курса истории кино стал избранником самого популярного художника, — они никому, кроме лучших друзей, не распространялись. С тех пор, как они начали встречаться, было принято решение обменяться комнатами в общежитии: Хёнджин съехал от Минхо, к которому теперь подселили бывшего соседа Чонина, Джисона, и в этой маленькой тесной комнатке они свою любовь и хранили.       Так, посреди мольбертов и на фоне мерцающего в ночи ноутбука, посреди возвышающихся на столе учебников и заляпанные масляными красками, они узнавали свои первые чувства.       Чонин оборачивается, когда щёлкает ручка двери. Хёнджин заходит сонный и уставший, с перевешивающей его сумкой-чехлом для этюдника.       — Я только приму душ и весь твой, — предупреждает он, сбрасывает вещи и бежит купаться. Чонин захлопывает крышку часов и расслабленно улыбается. С этой фразы начинались их совместные вечера.       Хёнджин возвращается к нему с полотенцем на голове и в пушистом махровом халате. Чонин этот сигнал улавливает мгновенно: достаёт из комода фен, усаживается рядом с ним у зеркала, разматывает полотенце, высвобождая волосы из узлов. Ему немного стыдно, что единственный свободный уголок, куда примостилось зеркало, оказался возле окна. Если бы кто-то взглянул на них с улицы, то подумал бы, что они хвастаются.       На ночном небе сгущаются краски. В многоэтажном общежитии горит одинокое окошко: в нём измотанные рутиной возлюбленные под мерный шум фена тихо разговаривают, изучая друг друга в зеркале. Тяжёлые, увесистые волосы Хёнджина покладисто ложились в руку Чонина и вздымались под воздействием горячего воздуха. Расчёска с особенно приятным слуху шорохом разделяла слипшиеся пряди, и в отражении Чонин замечал, с каким удовольствием Хёнджин прикрывал глаза, стоило зубцам коснуться макушки.       Ладонь Чонина блуждает по обнажённым частям тела Хёнджина — шее, рукам, бёдрам, — собирая капли, которые он не успел вытереть, выбегая из душа. Проходясь по стройным, длинным ногам, что прячутся под халатом, большая рука посылает по коже мурашки. Его пальцы на хрупком, легко мёрзнущем теле смотрятся правильно, и Чонин надеется, что забирает холод из усталость, заполняя Хёнджина с головы до ног мягкостью и любовью. Мокрые волосы делали его образ ещё более слабым и ранимым, и широкоплечая, массивная фигура Чонина позади него, заменяя силу его локонов, брала на себя роль того, кто укроет Хёнджина от любой опасности.       — У меня заказали копию старого голландского пейзажа, представляешь, — с усталой улыбкой на лице проговаривает Хёнджин. — Получил разрешение на кафедре. Поеду в музей после пар в пятницу… Надеюсь, управлюсь за неделю.       Чонин в качестве похвалы чмокает его в приоткрывшееся из-за волос плечо.       — Умница. У тебя где-то припрятан Маховик времени? — улыбается он. — Как ты всё успеваешь?       — Да ничего я не успеваю, — качает головой Хёнджин. — Ведь скоро четырнадцатое февраля, а я даже не могу написать тебе картину. Ни портрет, ни пейзаж, ни даже набросок… чувствую себя таким виноватым.       Чонин понимающе усмехается — грустно, конечно же. Эта тема колко отдаётся в груди. Кажется, они думали об одном и том же, только не признавались…       — Я бы мог выкрасть время после учёбы, но вот… видишь, как всё получается. Ты не будешь против, если я… просто куплю тебе что-то?       — Хёнджин, зачем ты спрашиваешь? — удивляется Чонин. — Я буду рад любому подарку. Даже если ты ничего не успеешь, не волнуйся, — говорит он, хотя противоречит сам себе. Нет, это, конечно, совершенно нормально: жизненные обстоятельства не сверяются с твоим календарём и не сдвигаются, если в жизни вдруг случается важная дата. Они решают всё за остальных и не обсуждают такие мелочи. Чонин ни в коем случае не обидится, он ведь не требует. Они взрослые люди, всё понимают. То, что он хочет порадовать Хёнджина, никак не обязывает Хёнджина делать то же самое.       — Просто это важный праздник. Наш с тобой праздник. А я пролетаю мимо.       Чонин осторожно, одними подушечками перебирает пряди на макушке и замечает поникший взгляд в его глазах.       — Даже если так, впереди куча праздников. Да у нас вся жизнь впереди. Не стоит жалеть об одном упущенном дне, помнишь?       Хёнджин наконец позволяет себе улыбку.       — Конечно.       От волос пахнет кондиционером. Жаль, что даже расчёска у них старая, их бы прелестным гребнем расчёсывать, чтобы непременно он был инкрустирован драгоценными камнями и украшен уникальной гравировкой. Он бы расцветал в заплетённых в косу прядях, как экзотичный цветок.       Лучше подарка для Хёнджина Чонину и не найти. И где только ему достать эти деньги?..

***

      Город засыпал гонимый ветром снег. Белые шапки укрывали автомобили, мелкая крупа пряталась в расщелинах между кирпичиками плитки. Куда ни глянь, вниз по склону всё белым-бело, и даже телебашня, обычно выглядывающая из-за холмов, сегодня спряталась за стеной снегопада.       Чонин бредёт по центральным улочкам. В его кармане лишь две с половиной тысячи вон — дай бог на такую сумму пачку чипсов купить. Зря он, конечно, сунулся в самый центр, где продавцы выискивали толстосумов, из которых можно вытянуть побольше денег. Чонина с его жалким видом вытурили бы из первого попавшегося магазина.       Ещё сильнее давили с каждого угла плакаты, кричащие и приближении Дня всех влюблённых — Чонин просто не мог не обращать на них внимания, они издевательски пестрили драгоценностями, конфетами и алкоголем, напоминая о его финансовом состоянии. Каких только лавочек здесь не было: и ювелирные, и мастерские всяческих изделий, сделанных своими своими руками. На один из таких салонов Чонин натыкается, пытаясь укрыться от назойливых слоганов: салон париков, на котором висит объявление о сборе волос. Неплохой способ заработать, хмыкает он. Были бы у него волосы длиной, как у Хёнджина…       Чонин отворачивается и взглядом сталкивается с витриной ювелирных украшений.       В свете искусственных ламп сияет под стеклом гребень. Выполненный из серебра, он разгорается соцветиями аметиста. Хрупкие драгоценные камни оплетены причудливыми металлическими завитками, напоминающими декор королевской диадемы.       Как бы Чонин хотел приобнять Хёнджина со спины и закрепить гребень в волосах. Поцеловать его в родинки на плечах и поздравить с Днём Святого Валентина. Гребень бы податливо нырнул в пушистую косу и заиграл бы миллионами огней под гирляндой. Чонин бы почувствовал себя таким взрослым, таким… надёжным и обходительным. Как настоящий мужчина, которым он хотел бы стать.       Однако кое-что рассеивало все его иллюзии — заоблачная цена рядом с гребнем. Ровно в сто раз выше, чем было доступно Чонину!..              Он едва не кладёт ладонь на стекло — Чонин стоит так близко, что замечает своё отражение. Своё. С мокрыми от снега волосами, в дешёвом пальто, с мешками под глазами. Гребень как будто презрительно усмехается со своей подушечки. Чонин поднимает взгляд, пытаясь загнать обратно горячие слёзы. Ему обидно, так обидно, и он так злится на целый мир. На работодателя, который даже спустя неделю не выплатил ему зарплату, на себя самого, потому что не откладывал деньги, когда выпадала возможность, на изготовителей украшений за то, как сильно заламывают цены.       И натыкается на отражение вывески ломбарда.       Охваченный надеждой, Чонин оборачивается. В глубине магазинов и правда укрывается ломбард. Прохожие даже не останавливаются у его дверей и проплывают мимо тенями, а для Чонина эта дверь словно горит и просит войти. Он чувствует себя героем «Алисы в Стране чудес». То, как Белый Кролик, куда-то спешит, то подсказки видит вроде «съешь меня» и «выпей меня», только в его случае «открой меня»…       Не мешкая он пересекает улицу и нажимает на ручку заветной двери.       Он хочет зайти незаметно, только колокольчик мигом оповещает хозяина о его прибытии. Теперь уж никуда не деться — придётся говорить, зачем пришёл…       Сердце бьётся набатом — спрашивает, точно ли Чонин решится на этот шаг? Его ускоренный ритм напоминает напряжённую мелодию из фильмов, когда герой вот-вот решится на отважный шаг. И Чонин действует согласно сценарию: выкладывает на прилавок единственное, что у него осталось.       Часы.       Он как кусок своей плоти отрывает, безжалостно, с кровью. Начальник обещал, что к концу месяца точно выплатит… и если Чонин успеет вернуть долг, то и часы сможет обратно забрать. Ведь так?.. Так, правда?..       — Тысяча девятьсот пятый год, — его голос звучит рвано, надломленно. Часы на прилавке выглядят болезненно, как пациент на кушетке в операционной, который знает, что его организм не перенесёт процедуру. Так и часы… возможно, сейчас Чонин видит их в последний раз.       Владелец ломбарда равнодушно изучает товар и выносит вердикт.       — Сто пятьдесят тысяч вон.       Радость, триумф ударяют Чонина по голове, и он не сдерживает удивлённого смешка. Ему хватит на гребень! На целый гребень и ещё что-то по мелочи!!! И пусть горячие слёзы прыскают из глаз, он счастлив, что Хёнджину достанется самый лучший подарок на свете.       — Да, да! Да, пожалуйста!       Когда Чонин вновь выходит на засыпанную снегом улицу, ему вспоминаются слова любимого дедушки.       «Может быть, это всего лишь старьё, но это старьё однажды тебя накормит. Поверь моим словам».

***

      Гирлянду в виде цветов остролистника Чонин доставал, когда город погружался в сугробы. Он думал, что благополучно уберёт её в шкаф после Рождества, но небо рассыпало заварной крем по многочисленным сеульским холмам, и теперь приятный песочно-жёлтый свет заполнял комнатку, готовую к празднованию Дня всех влюблённых. Снег прибило к подоконникам, из-за чего казалось, что соседние дома вырастают из белого настила.       Гребень был завёрнут в тряпочку с вышитым узором. Он неплохо нагрелся в дрожащих, вспотевших от волнения рук Чонина. Тот не переставал выглядывать в окно: изучал все ведущие к общежитию дорожки. Проходимой осталась едва ли одна из них — та, что вела к широкому съезду из жилого квартала. Тракторы периодически с шумом проходились по проезжей части, и Чонин не понимал, зачем обращал на них внимание. Может, пытался унять волнение, смотря, как ковш загребает неподвластные сугробы.       Высокая фигура в чёрном с массивной сумкой бежала по утоптанной тропинке. Хоть капюшон и закрывал голову, Чонин понимал, кто это бежит домой. Художник возвращался из музея поздним вечером — под таким снегопадом волосы не могли не намокнуть. Возможно, придётся снова доставать фен.       Но вскоре дверь открывается. Тишина комнаты нарушается тяжёлым, неровным дыханием. Хёнджин стряхивает капли с мехового капюшона и игриво хихикает, когда они падают на плюшевый коврик.       — Прости, Чонин-и, опоздал немного… Как хорошо, что магазин всё ещё был открыт! Я боялся, что ничего не успею — заказ завтра отдавать, на меня уже смотрительницы в музее косились…       Чонин поднимается, пряча гребень за спиной. Он делает неспешные шаги, выдерживая уверенную улыбку. Прямо сейчас Хёнджин увидит свой подарок. Наверняка прикроет рот от удивления и пустит восторженную слезу — скорее бы, скорее бы увидеть его реакцию!.. Но пока он собирается с мыслями, Хёнджин перебивает его и с энтузиазмом тараторит:       — Ты только пообещай, что не убьёшь меня, ладно? Да что уж там, эти волосы, их же всегда отрастить можно!       Прежде, чем Чонин успевает что-либо понять, Хёнджин сбрасывает капюшон.       Как будто огромную часть его жизни взяли и безжалостно отрезали, этих волос на месте не было. Его голову украшала короткая стрижка, пушащаяся от влаги в разные стороны, а над бровями липла ко лбу подростково-неряшливая чёлка.       Хёнджин напоминал попавшего под снег щенка. Лохматого, потерянного, неуклюжего. И выглядеть стал лет на пять моложе. Ни пухлые губы, ни бархатная кожа не возвращали ему того статного, неприступного образа, которым он гордился. Он превратился в Хёнджина, настоящего Хёнджина, того самого, которого только Чонину разрешалось увидеть перед сном и после пробуждения. Однако такого счастья в его глазах Чонин, наверное, ещё никогда не видел.       — Чонин?.. Ты побледнел.       Чонин не может справиться с этим. По его щеке бежит слеза. Одна, вторая, да каждый раз такие горячие, словно кожу пламенем разъедает. В голове всплывает салон изделий из волос, который давал неплохие суммы за отрезанные пряди.       — Я… часы в ломбард сдал, чтобы купить тебе… это.       Он протягивает Хёнджину свёрток, из которого выглядывает гребень. Хёнджин реагирует, в общем-то, так же, как Чонин и предполагал: рот рукой прикрывает и ощупывает украшение, не в силах взгляда отвести от драгоценных камней.       А другой рукой протягивает ему коробочку. Едва справляясь с шоком, Чонин открывает её.       На подушечке лежит золотая цепочка для часов.       Они смотрят друг другу в глаза. Чонин не сдерживается первым: притягивает Хёнджина к себе и прижимается к его груди так сильно, что дышать становится невозможно. А Хёнджин не сдерживается тоже и целует Чонина прямо в его дрожащие, солёные на вкус губы.       Дрожь в теле едва унимается. Они неспешно отрываются и берут лица друг друга в руки, деля одно жаркое дыхание на двоих.       Только спустя пару минут оба позволяют себе хихикнуть. Улыбка оказалась сильнее всяких слёз.       — Ты замёрз, наверное, Джинни? Искупайся и приходи… Я заказал нам роллы.       — Я мигом, — обещает Хёнджин. — Только приму душ — и весь твой.