Соната Тома Реддла

Когда другие дети молились перед приемами пищи, Том лишь делал вид и беззвучно шевелил губами. Марк, который всегда стоял по правому боку от него, однажды спросил почему. Том проигнорировал его. Он практически не общался с соседями по комнате. — Спасибо, Господи, за хлеб наш насущный… Аминь. Марта велела всем сесть за стол. Том зачерпнул ложкой жидкую серую овсянку — есть он предпочитал быстро, так вкус гадкой каши почти не ощущался. Маленькое окно в столовой показывало кусочек привычно серого неба, но сегодня еще были видны падающие на землю хлопья снега. На его день рождения всегда шел снег. После завтрака детей отвели в главный зал, где их уже ожидал мистер Вул — владелец приюта. Том приготовился было к очередной занудной речи в честь Нового года, но, перешагнув порог зала, вдруг увидел кое-что необычное. Прямо у окна стояло старенькое пианино — черная краска на нем облупилась, да и вообще казалось, что инструмент вот-вот развалится. Но Том все равно не мог отвести взгляда — до этого пианино он видел только на рисунке в книжке. Речь мистер Вул все-таки произнес. Она и правда оказалась до зевоты занудной, но главное Том узнал — это пианино было подарком Вула приютским детям. Он считал, что музыка поможет им духовно развиваться и стать ближе к Богу. Мисс Флоренс, их учительница, в детстве училась играть, а потому была готова проводить уроки с желающими. Старенькое пианино очаровало Тома. Наверное, это был первый его день рождения, к которому он не чувствовал ненависти и отвращения. Сегодня ему казалось, что он наконец-то получил подарок.

***

Мисс Флоренс признавала, что у Тома талант. Никому из других детей музицирование не нравилось настолько сильно, никто не был готов тратить столько времени, разучивая этюды. И пускай Том знал — чувствовал, — что все в этом приюте, от детей до воспитателей, его ненавидят, он с необъяснимой жаждой впитывал музыкальную теорию как губка. Пускай даже и терпеть не мог мисс Флоренс, что брала в руки розги, стоило только что-нибудь сделать не так. Она никогда не давала ему заниматься дольше положенного часа. На его хмурый взгляд лишь качала головой. — Отправляйся спать, Том, пока я тебя не высекла. Он лишь мечтал, что наступит время, когда между ним и музыкой не сможет встать никто. На очередной церковной службе Том слушал звуки органа и представлял, что когда-нибудь он будет так же играть для публики. Его будут так же слушать затаив дыхание. Не в церкви, конечно же нет. Том не верил в Бога. Оказался бы он в приюте, если бы тот существовал? Он знал историю матери. Подслушал, когда миссис Коул, налакавшись бренди, изливала душу мисс Флоренс. Том был любимой темой в разговорах «сестер» приюта. Он не ладил с детьми, был, по мнению окружающих, жестоким. Может, он однажды и задушил котенка, который раздражающе пищал все утро. Том всего лишь хотел посмотреть, как быстро тот замолчит навсегда. Может, он и вылил кипяток на Боба, который посмел украсть его булку. Это не делало его жестоким. Том был справедливым. Миссис Коул говорила, что мать Тома, Меропа, забеременела от богатого и влиятельного мужчины, который не собирался признавать ребенка. Он велел ей избавиться от Тома, как только тот родится. Выкинуть его на помойку вместе с пищевыми отходами. — Ох, София, как несчастна была та оборванка. Впрочем, может быть и хорошо, что она умерла? — говорила миссис Коул. — Бедняжке достался жестокий мужчина, который использовал ее и выбросил за ненадобностью. Так еще и сын вырос бы в настоящего монстра… — Пожалуй, — соглашалась мисс Флоренс, — действительно хорошо, что она умерла. Том ненавидел отца всей душой и ненавидел свое имя — единственное наследство от родителей, напоминание о его жалкой истории. Если бы его отец не поспешил избавиться от собственного ребенка, как от досадного недоразумения, Том бы не жил в этом месте. Не вставал каждый день в семь утра, не делил комнату с четырьмя идиотами, которые шумно шептались по ночам, не ел безвкусную еду. Том ненавидел благотворителей, которые приходили в приют. В эти дни детям велели особенно тщательно умыться и причесаться, достать одежду специально для таких случаев — красивую, чистую, но тонкую и ужасно неудобную. Тома заставляли играть. В другие дни он бы с радостью посвятил себя музыке, но ненавидел делать это ради зажравшихся ублюдков. — Какой талантливый мальчик, — восторгался жирный кабан, утянутый в дорогой костюм. Эти пузатые мужчины расплывались в улыбках, хлопали и радостно охали, приносили сладости и игрушки — первые делили между собой воспитатели, вторые ломались так стремительно, что Тому никогда не удавалось поиграть. Впрочем, он довольно быстро понял, что играть с другими детьми ему неинтересно. Те боялись его, болтали за спиной и никогда не приглашали к разговору. — Он монстр, — шептал Марк Бобу, отчего-то считая, что Том его не услышит. Боб молчал — помнил про кипяток. Том ненавидел Бога. Он не верил в его могущество — не хотел верить. Должен был существовать кто-то, кто поставил бы на место и его, и мерзких богатеев, и приютских детей, и отца Тома. Кто-то не просто равный Богу, кто-то могущественнее его.

***

Война, казалось, не кончится никогда. Том боялся, что однажды снаряд попадет в их унылое здание, похоронив под руинами всех детей и воспитателей. Миссис Коул велела усердно молиться. Том привычно шевелил губами, не произнося ни слова. Ему хотелось спросить миссис Коул, где был ее обожаемый Бог, когда снаряд упал на церковь, в которую приютские дети приезжали на службу по воскресеньям. Но та могла в очередной раз высечь его розгами, поэтому Том молчал. Редкие моменты радости наступали, когда мисс Флоренс позволяла ему поиграть. Ему наскучили этюды из пожелтевших нотных страниц. Тому больше нравилось импровизировать: в такие моменты пальцы его будто порхали над клавишами, жили отдельной жизнью. Он не задумывался, что хочет услышать и как это нужно сыграть. В него будто бы вселялась магия, музыка проникала в каждую клеточку его тела, мелодия лилась из старенького пианино, эхом отталкиваясь от пожелтевших стен. Однажды очередной фашистский налет разбомбил дома совсем близко к приюту Вула. Здесь, на отшибе Лондона, было негде спрятаться от бомбардировки. Воспитатели и дети заперлись в столовой и безустанно молились, но Том сумел улизнуть в главный зал. В небольшое окно был виден сизый дым. На улице кто-то кричал и плакал. Со стены на Тома привычно смотрели выведенные каллиграфическим почерком слова: «Божий взор простирается повсюду, Он видит все хорошее и плохое». Вот кто был жестоким на самом деле, а вовсе не Том. Он открыл крышку пианино и, едва сдерживая злые слезы, принялся играть. Том вложил всю свою ненависть, весь страх, все желание стать сильнее, могущественнее, быть бессмертным и неуязвимым. Играл, несмотря на заболевшие пальцы и кисти, которые сводило от долгих упражнений. Пианино рыдало, орало и молило. Заглушало грохот взрывов и крики людей. Требовало и предлагало. Том и сам не знал, кого он звал. Но кто-то пришел. Вмиг стало тихо и холодно, будто бы разбилось окно, и промозглый ветер с улицы влетел в гостиную. Вмиг стало темно. Том заметил не сразу — он продолжал играть, пока чье-то незримое присутствие не стало слишком ощутимым. Тогда Том открыл глаза. Было темно, холодно, пахло пожарами и кровью. Том хотел было перестать играть и обернуться, но ему велели не делать этого. Велел не голос, который мог бы отдавать приказы. Никаких других звуков, помимо льющейся из пианино музыки и грохота за окном в комнате не было слышно. Но Том знал, что не должен переставать играть. Не должен оборачиваться. Ему не было страшно. Наверное, Том никогда еще не играл так хорошо. Если бы только его слышал хоть кто-нибудь… Стоило только Тому на мгновение об этом подумать, как перед глазами всплыла картинка. Он на сцене, на нем дорогая одежда, зал полон людей. Тишина. Все ждут, затаив дыхание, когда он прикоснется пальцами к клавишам, когда музыка захватит огромный зал, вытеснив все посторонние мысли и звуки. Это было обещание и предложение. — Да, — прошептал Том. Холод ветра и жар огня от горящих домов, крики детей и звуки клавиш, запах смерти и тонкая, едва уловимая надежда на жизнь — все перемешалось в симфонии Тома. Ему казалось, что музыка становится все громче, что сейчас ее слышат все — не только в Лондоне, не только в Англии, дальше, больше, сильнее… Будто бы весь мир поглотила музыка, что рождалась на его глазах. Том ощущал могущество. Видел переплетение нот, цвета звуков, эмоции людей, что еще не слышали его произведения, но обязательно услышат вскоре. Его наделили властью, что никогда не была доступна обычному человеку раньше. Его возвысил тот, кто был сильнее Бога. Пальцы летали по клавишам, музыка дышала и жила. А потом холод отступил. Том перестал играть, размял болевшие от напряженной игры пальцы и откинулся на спинку скрипящего стула. Стены дома дрожали, будто собирались развалиться в прах в тот же миг, но страшно не было. Том наблюдал, как ползущая трещина в стене разрезает любовно выписанные слова о Боге, окончательно стирает веру в него.

***

Тома называли виртуозом. Сравнивали его гениальность то с Листом, то с Шопеном, то с Шубертом. Он злился. Том не хотел быть похожим на других композиторов, какими бы талантливыми и знаменитыми они ни были. Он хотел обрести имя, которое прогремит по всему миру. Стать уникальным и несравненным. Хотел получить не только славу, но и власть. Том выступал под новым именем — Лорд Волдеморт. Тщательно скрывал от всех факты своей биографии. Никто из высшего общества ценителей музыки не должен был знать, с какого дна поднялся Том. Лишь однажды после выпуска из приюта он вновь наведался в то унылое здание, окруженное голым двориком, что чудом уцелело за годы войны. Облезлая чугунная решетка, сгорбившееся сухое дерево, неубранная листва — все это мгновенно вернуло Тома в безрадостные детские годы. Он ненавидел это место и никогда бы не посетил его лишь из чувства ностальгии. — Здравствуй, Том, — неискренне улыбнулась миссис Коул при встрече с ним. Она ненавидела его и никогда этого не скрывала. — Слышала, ты даешь концерты… Теперь, когда Том приблизился к славе, он не мог допустить ошибки. История его жизни должны была погибнуть вместе с людьми, которые знали правду происхождения брошенного, будто ненужный мусор, ребенка. Некоторым инструментам было не суждено заиграть вновь. Том работал в музыкальном магазине. В окружении партитур, инструментов и учебников Том вынашивал идею гениальной композиции. — Твоими руками словно играет Бог, — сказал ему однажды владелец магазинчика, мистер Браун. Том лишь усмехнулся. Посмотрел бы он на лицо старика, узнай тот правду. Чьими на самом деле руками играет Том. Ночами, когда надоедливые покупатели не могли его отвлечь, он без устали играл на пианино — не таком старом, как в приюте, но все же далеким от идеала. Его звали выступать не только в светских салонах, но и в лучших концертных залах. Афиши с его псевдонимом расклеили в самых разных уголках Лондона. Истории о Лорде Волдеморте, юном и гениальном композиторе, гуляли сначала по Англии, а позже расплескались и по другим странам Европы. Полноводная река его могущества и славы готовилась выйти из берегов. Том ждал, когда придет время его главного концерта.

***

— Сегодня здесь собрались все сливки общества, — радовался, потирая руки, организатор выступления Тома. — Подумать только, всем так интересен Лорд Волдеморт!.. Том смерил организатора презрительным взглядом. Он был гениален. Естественно, люди готовы были отдать любые деньги, лишь бы услышать его концерт. Лишь бы услышать сонату «Упивающийся смертью», которую ранее не слышала ни одна живая душа. Все было так, как в том видении. Том вышел на сцену, и зал замер. Не было слышно ни шорохов, ни шепота, все внимание устремилось к нему одному. На первых рядах он увидел мужчину — с легкой проседью и темными глазами, хмурый, со строгим лицом и властным взглядом. Том Реддл, владелец поместья в Литтл-Хэнглтоне, известный ценитель классической музыки, желанный гость на светских раутах. Человек, бросивший его мать. Желавший ему смерти. Том начал играть. Пальцы привычно парили над клавишами, вплетая в музыку силу, ненависть, месть. Затаив дыхание, все слушали оду смерти и тому, кто был сильнее Бога. Том снова ощутил его незримое присутствие. Он ждал, и Том не собирался его подводить. Мелодия лилась по переполненному залу, проникала под кожу, дурманила и пьянила. В ней грохотали взрывы, плакали дети, бесшумно падали снежные хлопья, свистели в воздухе розги, занесенные для удара. В ней алая кровь сплеталась с серой жижей безвкусной каши. В ней горечь одиночества соединялась с триумфом власти. В ней смерть забирала жизни у тех, кто не был ее достоин. Люди любили говорить о силе музыки. Но никто не знал, на что она на самом деле способна. Не только вдохновлять и воодушевлять, не только трогать тонкие струны души и успокаивать растревоженные сердца. Она могла приносить боль. Мстить. Убивать. Бог покинул этот мир, но был тот, кто мог его заменить. И его руками теперь играл Том. Он замер, и музыка прекратилась. Том встал, подошел к краю сцены, осмотрел бездыханные тела влиятельных людей Лондона. Со стороны могло бы показаться, что богатеи просто уснули. Только струйки крови из ушей намекали на то, что сон не был счастливым. В воздухе пахло смертью. И счастьем. Том бросил последний взгляд на остекленевшие глаза человека, которого он ненавидел сильнее всего в жизни. Неслышимые аплодисменты раздались в его голове. Зал рукоплескал виртуозному музыканту, который приручил смерть, как верного, вечно голодного пса. Том поклонился мертвой публике. Его ждали великие дела.