До последнего вздоха

      Когда Мага приезжает к нему в Варшаву, Мира не хочет открывать дверь. И Мага все понимает, он вообще все понимает, но стоит и долбится в нее, пока взъерошенная соседка не показывается из соседней двери и не начинает шипеть на него по-польски. Мага все равно не уходит — он просто оседает на бетонный пол прямо под дверью и пишет Мире: «Я не уйду».       Потому что у Маги осталось невыносимо мало времени. У Миры его вообще нет.       «Я тебе не открою», — пишет Колпаков.       «Тогда я сдохну под твоей дверью», — отправляет Мага в ответ. И ждет.       Мира откроет.       Всегда открывает.       Мага вспоминает, как узнал об этом: всего полгода назад, в обстановке, уже похожей на похороны, потому что Мира сидел в кресле с бледным виноватым лицом, обнимал собственные колени — такой родной, такой привычный, такой желанный и такой больше Маге не принадлежащий. Теперь Мира был целиком во власти болезни, а Мага ненавидел его каждую секунду этого монолога: за то, что не сказал раньше, за то, что выбрал не лечиться и не бороться, за то, что Мага узнал вместе со всей остальной командой, хотя должен был узнать первым.       Мага чувствовал себя преданным, потому что Мира забрал самое дорогое, что у него было. Мира забрал себя, похоронил заживо и решил даже не попытаться пробить крышку гроба.       Мага хотел кричать. Хотел плакать. Хотел ползать в коленях и умолять Миру сделать с этим хоть что-то, но не мог открыть рот и выдавить из себя хоть слово. Он просто смотрел на свои сложенные в замок, лежащие на коленях руки и слушал мертвенную тишину, нарушить которую не мог никто. Кроме Дена, у которого с годами не прибавилось никакой эмпатии, который никогда не жалел ни себя, ни других.       — Ну, по крайней мере, ты можешь умереть в окружении толпы девственниц, — выдал он.       И Мира улыбнулся, потому что был благодарен за отсутствие этой никому не нужной жалости.       Мага так не умел. Мага трогал Мирины руки, то горячие, как ад, то холодные, как лед, разминал его отекшие ноги, держал волосы у лба, пока Мира блевал в унитаз, едва проснувшись, — и на лице у него было такое страдание, что Колпаков каждый раз устраивал истерику.       Мага знал, что ему больно и страшно. Знал, что его жалость только напоминала о том, как мало времени у него осталось, знал, что Мира до трясучки не хотел умирать. И в то же время хотел безумно, потому что сил терпеть собственное разваливающееся, гниющее заживо тело у него не оставалось.       Мира уехал, когда задрожали руки; когда держать мышку стало сложно, а пальцы начали промахиваться по кнопкам; когда во время разбора реплеев он больше залипал в стену, чем слушал; когда команда перестала быть командой и превратилась в живой труп. Мира не хотел доставлять проблем и не хотел, чтобы Мага продолжал смотреть на него такого. Хотел остаться у Халилова в памяти красивым, счастливым и цветущим, пахнущим Томом Фордом, а не смертью.       Он уехал, и за это Мага ненавидел его тоже. Потому что он хотел быть рядом до последнего, хотел терпеть Мирины истерики, хотел получать пиздюлей, хотел слушать его измученные стоны — он хотел прожить его боль, как мог. Он хотел лечь и умереть вместе с Мирой, когда придет время.       Мира тоже этого хотел, Мага видел это в его глазах и читал между строк в сообщениях. Мира сходил с ума от мысли, что его время утекает сквозь пальцы, а Мага после его смерти будет и дальше жить, радоваться и заводить отношения не с ним. Но Мира молчал, вслух просил потом быть счастливым за них обоих, а Мага со временем просто смирился.       Мага не мог ничего изменить. Катка была проебана, и камбекнуть из той дыры, в которой они оказались, было невозможно. Потому что, в отличие от его врагов на карте, рак не ошибался и пожирал Мирино тело с такой скоростью, что Мага, бывало, не узнавал его уже спустя пару недель. Рассматривал, знакомился заново. Пытался убедить себя не плакать при нем.       И вот теперь он сидит у Колпакова под дверью, потому что Мира больше не может, а Мага хочет быть с ним до конца. Потому что Мага будет ненавидеть себя до последнего вздоха, если позволит себе быть слабым и не смотреть.       Замок щелкает, и дверь открывается. Халилов взлетает на ноги раньше, чем успевает сообразить, что делает, и бросается к Мире, впиваясь в его высохшие побледневшие губы поцелуем. От Миры пахнет табаком и парфюмом, но в нос Маге врезаются совсем другие запахи. Ему все равно. Он бы любил Миру, даже если бы ему пришлось вытирать за ним говно.       — Почему сегодня? — выдыхает Мага, когда наконец позволяет себе оторваться от этих губ.       Мира худой, бледный, — почти серый, — и футболка висит на его плечах, как на скелете. Мага обнимает его осторожно и бережно, хотя и знает, что беречь уже нечего. В Мире сломано все, что могло сломаться, и в этом никто не виноват. Просто так вышло. Просто не повезло. Просто…       — Боюсь, что завтра уже не смогу.       Мага кивает. Они уже не вместе — на словах, — но Мага все равно его не отпускает. Мага целует его при встрече, спит с ним в одной постели, нежно перебирает его волосы руками, рассказывает глупости, разминает плечи, целует руки и гладит ступни. Маге наплевать, что Мира его бросил — сам себя он отдавал в его руки навечно.       В квартире холод и идеальный порядок даже сейчас. Мира с трудом переставляет ноги, и, едва они добираются до постели, тяжело оседает на нее, подтягивая колени к груди. Мага садится рядом, оплетает его собой, греет ледяную кожу, легонько сжимает пальцы.       — Не ожидал, что все закончится так, — выдыхает Колпаков.       Мага с трудом сдерживает слезы, а Мира улыбается так, будто попал в рай. Мира чувствует себя абсолютно счастливым.       — Мира…       — Все хорошо, — шепчет Колпаков. — Я люблю тебя, знаешь?       Мага держится из последних сил. В груди тянет так сильно, что хочется завыть во весь голос, глаза горят, готовые изрыгнуть водопад, — но он знает, что не должен, и запирает эти чувства внутри себя до тех времен, когда на него никто не будет смотреть. Когда он сможет позволить себе горевать, захлебываясь рыданиями, позволить боли в клочья разодрать его сердце.       — Знаю. Я тоже тебя люблю.       — Ты дурак, Мага, — смеется Колпаков. Мага не спорит. Нет смысла спорить с реальностью.       Мира распускает на руках компрессию, затягивает локоть жгутом и колет себе в вену то, названия чему Маге не положено знать.       — Побудь со мной еще немного, — просит Мира.       — Сколько захочешь, — выдыхает Мага.       «Сколько осталось», — думает он, укладывая Миру пониже и мягко обнимая его поперек груди.       Через пару часов Мага вызовет скорую, чтобы зафиксировать факт смерти. Шприц он выбросит, а причиной смерти назовут полиорганную недостаточность. Из Мириной квартиры он заберет все, что сможет унести на своих двоих, все, что будет напоминать ему о времени, проведенном вместе, а уже позже, в Белграде, расскажет обо всем команде. Ден молча обнимет Магу, а Илья позволит себе заплакать, но рано или поздно они все смирятся с этой потерей.       А пока Мага будет сжимать в объятиях хрупкое тело и слушать его угасающий пульс и редеющее дыхание. Мага будет рядом.       До последнего вздоха.