Мы – снова средство

***

Их всегда учили быть проявлением феномена «хорошо», не вдалбливали напрямую, но в отсутствие точки экстремума, которая была бы способна пошатнуть такую веру, это принималось за истину. Способность видеть то, чего не видит обычный, способность противостоять этому – а всегда ли? – способность защитить ту самую обычность тем самым выделяющимся, что было дано.

Отличие – это клеймо.

      Сильные должны защищать слабых. Вот что такое это «хорошо». Сейчас защита рисовалась в тяжёлых стенах с танцевавшими в густом темном воздухе огнями ламп, защита снова была в руках шамана, прижимающего к себе спасенную; а вокруг – живые статуи, море их рукоплесканий, и язвительная улыбка, одна на сотни. Вот каким увидел теперь своё клеймо Гето Сугуру. – Ты опоздал, – Сугуру не признал в краткости, в интонации, в тембре своего Сатору Годжо, его, Гето, глаза молчаливо распахнулись, и он застыл немигающей фигурой. – Сатору, – неповторимый идеал былого блеска глаз обернулся дешёвым стеклом, пустышкой, которой теперь было уготовано только тускнеть, – мы – снова средство? – Может мне убить этих людей? – Аманаи на руках Сатору будто бы крепко спала, убаюканная, Сугуру взглянул сначала на свои руки, потом в глаза друга, и внутри тогда ещё всё-таки мальчишки что-то больно сжалось. Второй раз за сегодня.       В ушах Сугуру до сих пор гудел выстрел, скрежетал череп девушки, пока пуля педантично разрывала нежное тело, гудел и разлагался на составные. Гето хотелось заткнуть уши, но это не работало, изолированный, этот звук донимал только сильнее.       Теперь – хуже. В уши Сугуру набатом били аплодисменты нешаманов, а хотелось, чтобы это была гроза, смывающая знойный, душный летний вечер, когда было трудно дышать от влажности и лёгкие распирало; их и сейчас распирало. В голове Сугуру набатом гудели аплодисменты нешаманов, и ему хотелось заткнуть уши – нельзя: он – шаман, который должен защищать слабых, ту самую горсть обычного, что сейчас радовалась окровавленной дыре в голове Аманаи, телу мертвой девушки на руках Сатору Годжо, крови Аманаи, которая была несколько часов назад на его собственных руках, как будто в этом было прекрасное.       Стены залы сузились до одного только ледяного взгляда, в котором не было и признака былой морали Сатору Годжо; любой сторонний звук сливался в один заурядный шум рукоплесканий, огни ламп будто превратились в затуманенной голове шамана в робко танцевавшие под сквозняком огни свечей, и мерзкое чувство беспомощности прорастало корнями в том, кого нарекла сильным раса, а одним из сильнейших – его способность.       Сугуру всегда неосознанно искал поддержки в своем непоседливом напарнике, который, как казалось, разделял судьбу этого глупого клейма, Сугуру сам того не замечал, как успокаивал порой тот голубой цвет глаз, который иногда приходил к нему даже во снах, хотя Сатору Годжо уже во время бодрствования было слишком много.       Теперь – ещё хуже: экстремум, о существовании которого неокрепшие мозги подростков и не хотели никогда предполагать, загубил аконитовые прожилки во взгляде Сатору Годжо. Сугуру смотрел сейчас в глаза своего друга и видел в них озвученный прежде вопрос, Сугуру смотрел в глаза своего сильнейшего, и не видел более в них энтропии, беспорядочности и непредсказуемости, которые от так любил. Сугуру смотрел сейчас на лицо своего друга, и не видел прежней улыбки от уха до уха, от которой трогало и уголки его губ, от которой внутри расцветало, щекотало лепестками внутренности и скрашивало мерзкую тошноту от комка проклятий.       Сугуру смотрел немигающими глазами на это, и лучше бы он ничего не видел: а настолько ли был абсурден вопрос Годжо? Сатору смотрел на своего друга, и занятая толпами нешаманов периферия уплывала на второй план, потому что даже своими шестью глазами он не видел больше спокойной улыбки, лёгкого прищура и развязной сутуловатости плеч. Сатору чувствовал, как его одежда мазалась ещё не до конца свернувшейся кровью Аманаи, полосилась его собственной засохшей кровью на рваной ткани, он не кривился, хотя, смотря в фиолетовые глаза Сугуру Гето, его тело пронзала фантомная боль, будто Фушигуро вновь стоял позади и скольжение клинка вновь раздевало нутро.       Сатору прошёл мимо, унося тело Аманаи из залы: спокойно, но внутри ему хотелось сорваться и сбежать, в этот момент шесть глаз видели только пустоту. Двери захлопнулись за его спиной, непридержанные, они ударили друг о друга, хлопок – единственное, что амплитудой выбилось из общего гомона рукоплесканий: нешаманы провожали сильнейшего. Сугуру вздрогнул из-за более громкого звука и оглянулся на уже закрывшиеся двери. Снова как выстрел в его ушах.       Сугуру повернулся обратно в залу, в его голове всё ещё били аплодисменты, хотя с уходом Сатору нешаманы практически перестали. Лишь изредка разносились единичные хлопки, а перед его глазами до сих пор стоял Сатору с телом Аманаи на руках – на деле лишь мелькали улыбки сектантов, язва их ухмылки, счастье от смерти невинной, потому что жизнь была ничем перед приоритетом чистоты Тенгена.       Огни в зале погасли, единственный луч света, бивший с потолка, поглощался белыми тогами сектантов, струился в ткани и исчезал, не доходя до стен; Сугуру похоронила темнота залы. Он сам не знал, почему до сих пор стоял здесь, занемевшее тело не хотело двигаться, он не был в состоянии открыть двери, уйти вслед за Сатору – наверное, он боялся снова увидеть поблекшие глаза, – поэтому стоял здесь. Сиплым мычанием по зале разнеслась богохульная месса, в луче света заиграл силуэт дряхлых рук превозносивших молитву выше, молитву во славу сильнейшего..       Сугуру не помнил, как оказался в общежитии, как всё ещё испачканный в собственной крови лёг на футон и заснул. Гето стоило бы порадоваться, что хотя бы во сне он не видел и не слышал того мерзкого ритуала; единственное, что ему смутно виделось тогда и что его память тактично стёрла, – фигура длинноволосого Будды.

И четырехглазая истина.

      Запах сигаретного дыма заставил его открыть глаза и устало простонал, чувствуя тупую боль на тех местах, где на его груди сутками ранее зияли разрезы, потому что с дневным светом к нему вернулись воспоминания. Сёко молчала, сидя на краю футона. – Где Сатору?