Настоящий

– Кха-ахс... – Ангела сгибает, и он жадно глотает воздух, еле слышно давясь именем на губах. Длинное ухо горячо обдаёт обрывком собственного прозвища, где-то за спиной методично раскачивается из стороны в сторону тонкий хвост, а Ангел, наконец, усаживается. Спокойнее. Ещё чуть медленнее, куда им сейчас спешить? – Мр-р? – невольно отзывается, смотрит прямо Энджелу в лихорадочные глаза из-под полуприкрытых век. Его – Хаска – зрачки сейчас, наверное, размером во всю радужку, и он упорно следит. За каждым своим движением. За каждой его реакцией. Разве что кошачьи звуки от него же самого частично бесят. Но это ведь мелочи? – Порядок? – уточняет, на вид не определив цель, с которой его с таким чувством позвали. На всякий случай. Ангел в ответ закивал так чётко и быстро, как только мог в состоянии, в котором, по ощущениям, плавилась его шерсть. Хаск посерьёзнел, перестав как-либо шевелиться. – Энджел? – Клянусь, – возможно даже слишком нетерпеливо, но уже более уверенно и с морщинками улыбки под глазами. И взглядом, обращенным Хаску в душу, словно вся вселенная собралась в точке у него за ресницами. Настоящим. Таким настоящим, которого Хаск от него и хотел всё это время. И всё продолжилось, как к тому и шло. Энджел – как только имя себе такое придумал? И близко не ангел. Ни разу не невинный, наивности в нём и с микроскопом не сыщешь, а его прошлому впору только конкуренцию каналам криминальных хроник устраивать. И всё же: в тусклых отблесках красной луны, ореолом расходящихся по его пуху; осторожничая с тем, чтобы скользить по его, Хасковому, члену, и едва дыша – он выглядел сродни самым искусным иконам. Хаск мог бы молиться ему, останься в нём самом хоть что-то святое. Зато что он точно может – так это бережно держать паука в объятиях, дурея с его искреннего вида и (почти) живого тепла. Или с того, как ангел самозабвенно тянется к крыльям, невесомо касаясь перьев длинными пальцами и практически полностью обмякая в его руках, не успевая за те самые перья цепляться. Шерсть от загривка до хвоста приподнялась – мурашки пробежали, вроде бы? Если бы он не проверял каждую мелочь, каждое отклонение от состояния «продолжаем» ежесекундно, Хаск бы даже не понял, что Энджел вообще получает кислород – насколько же беззвучным он становился без всех этих артистичных надрывов и бесконечного шоу… Хаск провел крупной ладонью вдоль позвоночника – спина послушно подалась ближе. Его кошачье нутро тарахтит, это больше не похоже на мурчание. Хаск трется о его лицо носом, смазано целует ангела в щёку, в прикрытые маленькие веки маленьких глаз, и приподнимает того за бедра, когда предощущает взрыв, снимая с себя под протестующий и бесконечно раздосадованный хрип. – Да не закончили мы, сейчас… – бормочет максимум того, что может из себя сейчас ровно выдать, мельком улыбается ему подрагивающим уголком губ и заботливо проводит по члену Даста тем, что в прошедшем веке было его костяшками. Как же, блять, неудобно дрочить с когтями, кто бы знал. Хаск едва успевает придержать Энджела крыльями – тот дрогнул вслед за пальцами и затрясся, упав лбом в его плечо со звуком, больше похожим на задушенную икоту, а Хаск чуть не закончился вместе с ним (что не входило в его план по удовлетворению одного конкретного паука). – …Пиздец… – немногословно, но от сердца отчитался Даст, не убирая лба с плеча. Ну, зато честно. Хаск усмехнулся. – Киса, я как будто умер и вознёсся. – Обращайся? – серьёзно отвечает он, попутно отряхивая пушок. Нет, правда. Он всегда рад напомнить, какого обращения Даст заслуживает, потому что если его так раскидало на атомы от осознанной пенетрации и пары поглаживаний… Ну это как-то совсем грустно, в общем. – Это, конечно, было просто великолепно, крышесносно даже, – Даст пытается выпутать руки и привстать. – Но дай-ка я то- Он не успевает договорить, Хаск сгребает его обратно в покрывало его рук и крыльев под звонкое «эй!» и вдыхает откуда-то из паучьей шеи. – Забей. То, что он хотел, он уже получил. Не каждый день мир видит настоящий, искренний и честный оргазм порно-звезды. И не каждый день мир видит, как эта звезда, расчувствовавшись, отключается в ворохе конечностей под успокаивающее(ся) мурлыканье. И слава всему святому и оккультному – Хаск, на самом деле, не хотел бы этим делиться.