О чём молчит резиновая уточка

— Выплюнь эту гадость и заходи, — снисходительный тон, неприветливый взгляд, мокрые фианитовые волосы, узкие губы, сжатые от раздражения, кухонное полотенце на плече и домашняя одежда, что в корне отличается от учительской, которая ему к лицу всё же больше, чем треники в три полоски и растянутая, мятая футболка на которой даже есть пятна где-то с краю — просто уже не отстирываются. Авантюрин стоит на лестничной клетке, слегка склонив голову вправо, и смеряет такого непривычного ему Веритаса взглядом, который в его репертуаре отражает некую заинтересованность. Очки с розовыми стёклами держатся на кончике вздёрнутого носа еле-еле, а пуговица цветастой вырвиглазной рубашки на груди из последних сил старается не оторваться, потому что за все свои годы холостяцкой жизни это горе стилиста так и не научилось подбирать себе одёжку по размеру. — Не успеваю выходить курить, поэтому подсел, — оправдывается Авантюрин, прекрасно зная, что Рацио и без того может себе объяснить, откуда растут ноги чужих пагубных привычек и какие моральные травмы таким образом душатся. Они переглядываются холодно, оценивающе, скорее как враги, чем коллеги — хозяин дома всё ещё не пускает на порог, красноречиво и со всей возможной предвзятостью наблюдает, как Авантюрин вытаскивает из-под губы пакетик снюса, прячет его в верхнюю часть коробки, где лежит ещё три таких же помятых — ждут второго использования, а может и нет. Затем убирает современную табакерку в карман и отвлекается на дверной косяк, пока шерудит языком по рту, стараясь слизать неприятный вкус и скорее проглотить его вместе со слюной, потому что плевать пока некуда, запить тоже нечем. Рацио держит руки на груди, молчит, закусив щёку изнутри, и сомневается в затее, как в сделке, которая может стоить ему миллиардов, но всё же делает шаг назад, чтобы пропустить гостя в свою квартиру, где сроду никого не было, за исключением некоторых коллег женского пола, которые скорее дверь снимут с петель, чем поверят в глупости о личном пространстве и нежелании их видеть. Квартира обставлена просто, минималистично, но при этом со вкусом. Вещей мало, пыли нет вообще — в прихожей платяной шкаф с огромным зеркалом, а напротив стеллаж с однотонными книгами, расставленными по алфавиту, и, судя по именам учёных на корешках, это те тома, которые в основную и любимую коллекцию не вписываются. Кухня и спальня остаются неузнанными, позволяют полёт фантазии, потому что Веритас не пускает дальше. Авантюрин одёргивает рубашку и расправляет плечи, чтобы занять пространства побольше, но при этом чужая обитель кажется слишком маленькой, а потому не понятно, как Рацио ещё не ловит приступы клаустрофобии, ведь в университете потолки почти пять метров в высоту, а тут, даст бог, хотя бы два с половиной. — Уютненько, чистенько, красивенько, — нахваливает он с едким полусарказмом, пока разувается без помощи рук. Комплименты явно не искренние, но Авантюрин особо и не заботится о своей репутации в глазах именно Веритаса, ведь уже давно понял бесполезность данной затеи. Тут диалог не сложился с самого начала, в тот момент, когда топ-менеджер ступил на порог шикарной аудитории с невыполнимым заданием на плечах. Казалось бы, нужно тупо пропиарить самого умного человека в университете как прекрасного преподавателя, чтобы тот мог ещё и частными лекциями зарабатывать, но характер Рацио — минус, который не покрывается даже восемью учеными степенями — невозможный, душный, закрытый и высокомерный. Авантюрин не раз пытался убедить того, что имидж университета может быть важнее желания оскорбить каждого встречного в невежестве, не раз раскрашивал плюсы своих идей в яркие цвета, предоставлял факты и уместные в конкретно этой ситуации доводы о том, что в первую очередь подобная пиар-компания пойдёт на пользу именно Рацио, но тот вообще непробиваемый. Поэтому бесполезно проявлять целеустремленность или даже надменность, бесполезно кричать о манерах и картинной эстетике чужого разума, бесполезно даже отстаивать свои личные границы, убеждения и претендовать на понимание — можно тупо забить на всё и сразу, потому что при любом раскладе Веритас посмотрит на него как на говно и заставит надеть розовые тапочки, ведь мерзкие и вонючие ноги пачкают идеально-чистый пол. — Вот тебе полотенце, — Рацио неохотно протягивает вперёд серое и совсем не мягкое, — надеюсь, мыльно-рыльные ты взял с собой, но если нет, в душевой всё есть, — хмыкает. — Я специально поставил то, чем не пользуюсь. На одежду даже не рассчитывай, облезешь и неровно обрастёшь, — чеканит и закатывает глаза, потому что Авантюрин давит смеющуюся улыбку, от которой у простых смертных случается приступ мнимой влюблённости в чужую харизму. Он так улыбается, словно вот-вот пырнёт чем-нибудь под ребро и вырежет самую экстравагантную валентинку из всех возможных, но при этом погладит по голове и подарит испепеляющий кожу поцелуй, о котором забыть не сможешь. — Мне так радостно в душе, что ты проявляешь подобное гостеприимство, — подаётся слегка вперёд, заставляя Рацио тут же отклониться назад: не отмоется же потом от такого позора ещё лет двести — человек перед ним, зарабатывающий провокационными роликами и безбожно высокими ставками, где порой на кону его собственная жопа, это та грязь, которую противно даже представить на собственной коже. — Прими душ и уходи, как договаривались, — холодно бросает Веритас, оставляя полотенце на чужих руках. — А тронешь мою ванну, я тебя пополам сломаю, — звучит, как угроза, но Авантюрин воспринимает, как флирт. В воздухе повисает напряженная тишина под руку с недосказанностью, когда утонченный Рацио прячется в своей комнате, громко хлопая дверью. Гость пытливо провожает его взглядом, слегка вытягивается и вздрагивает от некоего чувства вдохновения — он на раз вскроет замок, но подобные заигрывания подогревают интерес, а потому вместо того, чтобы продолжать свою искусную партию на чужих нервах, он додумывается, что в чужой квартире чужие правила, поэтому ему остаётся только смириться с тем, что не рады и не ждали. — Вчера ты не был таким холодным! — язвительно выкрикивает Авантюрин, уповая на бурную ответную реакцию. Тишина заставляет его завернуть в ванную, но не закрыть дверь на щеколду. Всегда нужно давать шанс рандомному чуду, на которое способны только высшие силы вселенной. В его неугомонном воображении постепенно складывается картинка, в голове возникают образы не слишком компетентные для статуса их якобы рабочих отношений. Но сложно не представить, как именно в этой ванной посреди, похоже что, самой большой комнаты в квартире Веритас блаженно купается в горячей воде, а может вытворяет всякие глупости разного толка. Хотя, если посмотреть внимательно и снять очки с развратными стёклами, можно включить рациональность и понять, что скорее всего у такого перфекциониста и сноба даже мысли о подобных действиях не возникает. Вероятно, он здесь часами тупо читает великие труды запоем, а самое экстравагантное, на что можно рассчитывать, это то, что он выводит тонкими пальцами круги на воде, позволяя смотреть на себя лишь резиновым уточкам, что сейчас кажутся Авантюрину какими-то хмурыми. Логично, понятно, просто, но нет! Не даёт покоя мысль, что тот самый недоступный и донельзя правильный идеал способен вытворять похабщину без чужого участия. Ведь почему тогда он так искусен в ремесле, о котором в учебниках точно не пишут? Как объяснить самому себе, где Рацио смог научиться тому, что вытворял с Авантюрином на рабочем корпоративе, где они напились и потрахались минимум в трёх местах за одну ночь — а может больше, воспоминания-то размыты. Не поверите, но до мурашек приятно воображать, что той туалеткой, которую Авантюрин оглаживает пальцами, Веритас вытирает сперму с собственных ладоней, может с живота, а после тщательно моет руки в раковине, как учат в медицинском; что в ванне, куда дорога закрыта для простых смертных, надрачивает на образы, взятые из фантазии или из воспоминаний, а в шкафчике за бутылками с шампунем и гелем для душа прячет охлаждающую смазку и упаковку презервативов — Авантюрин не проверяет, так ли это. Он раздевается слишком быстро: даёт отдохнуть несчастной пуговице на груди, скидывает в угол повседневные павлиньи одежды. Розовые тапочки ставит рядом с дверью ровно, как по линейке, чтобы улыбнуть самого себя: как изящно-то отдаёт дань уважения хозяину квартиры. Включает воду в душевой кабине и настраивает температуру, поливает сначала ноги, потом грудь, вспоминает про серёжку, оставляет её на крышке туалета, и закрывает створки, чтобы не залить пол, коврик и, тем более, свою одежду. Тёмные и пошлые фантазии возникают в голове так же просто, как мысли о доставке на ужин. Справиться с ними сложнее, чем казалось, потому что запретный плод слаще любых угощений, а плод такого толка после первого укуса кажется единственным, что теперь вообще можно есть. Авантюрин убирает душ в держатель на стене, подставляет голову под обжигающую воду, от жара которой запотевает зеркало и стены покрываются паутиной капель. Поднимает вверх подбородок и позволяет струям стекать по скулам к шее и вниз, обволакивать торс, пах и ноги горячей пеленой раскаленной лавы, которая так приятно жжёт едва заметные царапины на загривке, плечах и груди, следы укусов и даже местами засосы. Он берёт шампунь, который для него оставил Рацио, мычит себе под нос мелодию из рекламы, над которой его пиар-отдел работает уже больше месяца, и мылит голову, растягивает вязкую субстанцию по коротким светлым волосам и чешет ногтями виски, затем затылок. Тем же шампунем моет всё тело, не используя мочалку, потому что её тупо нет. Затем долго стоит с закрытыми глазами, упершись одной рукой в стену, прислушивается к шуму капель и витает в облаках цвета сахарной ваты. Авантюрин нагло наврал, что у него отключили воду, а Веритас позволил ему эту ложь — они живут в одном районе и зависят от одной и той же станции. Невозможно поверить, что трубу в чужом доме прорвало аккурат после той ночи, которую Рацио заставляет забыть, про которую не хочет думать, которую игнорирует, как назойливый баннер, всплывающий в читалке на телефоне. Но почему тогда он не разорвал контракт на рекламу, почему не заблокировал Авантюрину доступ к сообщениям, почему разрешил раздеться у себя в квартире… — Почему? — ответ на этот вопрос никто не знает. Далеко не каждый день, но они решают рабочие вопросы плечом к плечу, проводят встречи и деловые ужины, планируют бюджет с бухгалтерами, мероприятия с пиар-отделом и проверяют плоды совместных трудов новыми подписками и лайками на каналах. Рацио бесится с подготовки, но отрабатывает свою роль на все двести, словно был рождён для этого. Неустанно сращивают графики, неизбежно сталкиваются, потому что университет платит Авантюрину за продвижение своей звезды, а эта сверхновая противится всеми возможными способами, но недостаточно, чтобы прекратить. По идее пиарщик должен знать всю подноготную Рацио, как свои пять пальцев, потому что это его прямая обязанность, как менеджера по продвижению. Вот только он даже не уверен, что знает, как выглядит Веритас, когда смеётся. Призрак, скульптура, произведение искусства, на которое можно смотреть, но нельзя трогать, гипсовая маска или даже манекен — Рацио всегда в одном и том же, одет с иголочки, никогда не весел, всегда перфекционист, до жути циничен и скрытен. Работа, знания на первом месте, порядок — вне конкуренции вообще. И тем не менее у него есть то, что прячется за этой маской, темная сторона луны, куда софиты на съемочной площадки не добивают. За пеленой неприступности скрывается целый мир грязи и недоразумений, про которые нельзя никому знать. Авантюрин смог лишь приоткрыть завесу, пробиться в эту пучину чуть ли не силой — был при этом жутко пьяный. И может, взгляд не фокусировался в темноте, глаза слипались, а руки путали верх и низ, но правду его тело осознало — Веритас может быть рваным и непоследовательным, может марать руки и путаться, нарушать порядок… может же, и очень даже. — Ты наконец-то утопился? — крик и неучтивый стук сбрасывают с розовых облаков на землю. Авантюрин на автомате выключает воду с тем же ощущением, с которым ударяет по сенсорной панели ночника в три часа до полудня после очередного кошмара, прикусывает губу и осматривается. — Не дождёшься, — хохочет, давит из себя язвительность, открывая шумные ставни душевой. Весь мокрый встаёт на коврик и первым делом вытирает волосы тем серым полотенцем. Ловит взглядом силуэт за дверью через стекло с размытием, внимательно наблюдает за ручкой, что, кажется, слегка дрожит. Рацио всё ещё стоит там, возможно, решается открыть, возможно, держит наготове ненужный том по квантовой гравитации, чтобы наконец прикончить Авантюрина и вздохнуть с облегчением. — Выметайся из моей квартиры! У тебя пять минут! — с явной угрозой предупреждает Веритас и уходит. Гость разочарованно выдыхает через нос и прикусывает нижнюю губу до крови, провожая тень взглядом. Надевает бельё, одежду на мокрое тело, натягивает чуть ли не с мылом, жамкает волосы полотенцем, зачесывает чёлку пальцами назад, надевает любимую серёжку. Ещё раз умывает лицо и протирает запотевшее зеркало, чтобы посмотреть на себя. Действительно старается увидеть хоть один изъян, который стал бы для Рацио красным флагом — он же перфекционист. Самооценка конечно ни к чёрту, но неровностей на коже точно нет — врачи хорошо выполняют свою работу: шрамы от выведенной на шее татуировки скрывают с ловкостью фокусников. — Проводишь? — Авантюрин окликает хозяина квартиры, когда уже надевает свои туфли от гуччи из осенней коллекции прошлого года, обходится без помощи обувной ложки — пальцы так приятно покалывает после онемения из-за тесноты пространства, бросает взгляд на Рацио, ведь ему это точно знакомо. — Выметайся! — повторяет Веритас, застревая в дверном проёме между комнатой и коридором. На голове у него вдруг бардак, в руках — непрозрачная кружка. Авантюрин наигранно кланяется в знак благодарности, заостряя внимание на развязанной шнуровке чужих треников. Слегка надумывает себе и вдыхает полной грудью, чтобы запомнить, как пахнет квартира Рацио. Надевает очки. С минуту постояв в тишине и уловив дискомфортное напряжение, он всё же протягивает вперёд правую руку, как жест доброй воли. Его окутывает смутное сомнение, от которого всё же хочется улыбаться. Веритас нехотя подходит ближе, оставляет чашку на полочке стеллажа с книгами и протягивает вперёд свою правую руку, но жмёт чужую без особого энтузиазма, после чего показательно вытирает ладонь о полотенце, что висит на плече. — До завтра! — бросает напоследок Авантюрин, салютуют от виска двумя пальцами и не ждёт ответа — бесполезно. Будучи уже на этажа два ниже, он вдруг останавливается и перекатывается с пятки на носок. Борется с желанием знать больше, получить ответы на вопросы, летающие в голове со скоростью света, но проигрывает битву и подносит пальцы правой руки к носу, принюхивается — этот запах он успел выучить всего за одну ночь, а теперь узнает из тысячи. Авантюрин облизывается и улыбается своей коронной ухмылкой, из-за которой сосед, наблюдающий за незваным гостем в глазок, резко проникается смелостью набрать экстренную службу спасения и вызвать как минимум вооруженные силы, чтобы точно обезопасить и себя, и других от маньяка с горящими глазами цвета сирени под розовыми стёклами очков. Для протокола, который Авантюрин теперь ведёт в заметках своего ежедневника: квартира Веритаса пахнет гипсом, детским кремом, новыми книгами, моющими средствами и пеной для ванны — правая рука же теперь пахнет спермой.