Проводничок

Адам не знает, сколько прошло времени. Его давно перестало рвать от отвращения, должно быть, теперь желудок крутит узлом от голода. Удалось дотянуться до крана, вывернуть и по крайней мере попить и умыться. Стало лучше видно, успокоился озноб, но спустя часы, а может, целые сутки, Адам понял: нихрена ни то, ни другое не плюс. Он спит понемногу, когда усталость перевешивает страх и отчаяние, вздрагивая, просыпается. Снится то проклятый доктор Гордон, открывающий дверь – на третий раз Адам понимает во сне, что его дурит подсознание, ведь Ларри не хромает; то квартирка, обруганная не раз, но сейчас такая далëкая и желанная, Адам мог бы назвать еë теперь домом; то пачка новеньких сухих ароматных сигарет. Только еда присниться не успевает. Стоит очертиться в грëзах хорошему жирному сэндвичу с говяжьими потрохами, как Адам слышит хихиканье. Вздыхает, бормочет: - Ну что, чëрт бы тебя побрал, смешного? - Ты смешной, - отвечают ему, и голос очень уж звонкий для сна. – Так забавно спишь. Как резиновый человечек. Однажды я завязал такому руки. Развязать не получилось. Меня выругали и выкинули человечка, чтобы не смел портить игрушки. Связная речь, а голос совсем детский. Адам дëргается всем телом, ударяется о стык трубы (действительно, в какой позе его отрубило, что попал туда затылком), открывает глаза. В ванной комнате всë ещë темно, даже через дверь не просачивается ни полоски света – Адам отлично видит невысокую фигурку у двери. Встреть что-то подобное раньше, заорал бы и замахнулся: всем, кто смотрит ужастики, известно, как поступать, если ребëнок внезапно показался оттуда, где быть его не может. Бей и беги. Сейчас Адаму нечем бить и бежать некуда. И случилось с ним достаточно страшного, чтобы на ещë один прилив не хватало сил. - Ещë ты смешной, потому что обычно все умирают сразу, - ребëнок не нажимает выключатель, идëт по темноте прямо к нему. Чëрт, он смог открыть дверь. Адама грызëт досада: если даже так, цепь-то на ноге до сих пор, а ножовка испорчена. – Дядя в проволочках нравится мне больше всех. Он похож на Марка. Бухой, жи-ирный. Даже невоспитанные дети в этом возрасте, мелкашу лет пять, выражаются иначе. Адам обратил бы внимания, но звон в ушах от голода, холода, кровопотери заглушает зов разума. Не солгал доку, реально, похоже, теряет его. - Жалко, копы его нашли, - ребëнок мечтательно протягивает фразу. – Я любил его рассматривать. Хотел вырезать паззлик. Не разрешили. А вот дядя со стеклом глупый и бесполезный, похож на пережаренный кебаб. Тебе нравятся шашлычки? Мне их не дают. - Кто ты? – Адам хочет протянуть руку к ребëнку, сдерживается в последний момент. Какого чëрта, о каких мертвецах этот чудик говорит? Не о других ли игроках? Почему он вообще знает о них? Обрывки мыслей никак не удаëтся скатать в голове во что-то приличное. Зато он замечает, что у ребëнка тяжëлая корректирующая обувь. В такой если и ходят, то по чуть-чуть, в остальное время ездят на каталке! Очень странный малыш. – Где твои родители? - Папа сказал маме, чтобы никогда не приходила, - похоже, никакого сожаления, ребëнок просто вспоминает услышанное. – Она всë равно бывает. Правда, ничего не приносит мне, не то папа догадается. Я живу с ним с самого рождения. Он столько всего знает и умеет, мой папа! Ты вот, например, знал, что если засыпать человека зерном, понадобится не менее двух центнеров, иначе не задохнëтся? Ребëнок подходит близко, на расстояние вытянутой руки. Адам мог бы схватить его, обшарить – вдруг, как многие любопытные малявки, таскает с собой что-то, что сойдëт за отмычку. Даже сейчас, на грани смерти, даже несмотря на то что от слов малыша волосы дыбом, он не хочет так поступать. - А если вовремя остановить кровотечение и зашить рану, то она будет вроде червячка под кожей, - ребëнок рассказывает вдохновенно, с интересом, будто о машинках на управлении или любимой телепередаче. – Не двигается, но пульсирует. Живая. Она срастается с человеком навсегда. Если рану задеть, человеку больно. Когда я бодаю Логана лбом, он сопит, как маленький. Но что он мне сделает! Всë равно берëт на руки и катает, когда устаю. Тогда можно ещë вмазать по ключице, у него там круглая рана, от пули. Как у тебя. Можно я туда нажму? Тянет ручонку. Тут Адам наконец оживает и отводит оттопыренный указательный пальчик аккуратно ладонью в сторону. Тëплый, блин. Неужели мелкий исследователь болевых порогов ему не мерещится? - Э-э, нет, не вздумай, - Адам даже усмехается. – Перепачкаешься. Да, точно. - Здесь у всех руки в крови, - ребëнок качает головой. – Я хотел бы помогать папе. Он обещает, что когда придëт его час, все будут слушаться меня. Вот бы поскорее пришëл этот час. Я тогда всем скажу купить газировки. Папа говорит, мне еë нельзя. - Ты же знаешь, что «придëт час» - это когда умирают? Мальчик быстро, воодушевлëнно кивает головой. Адам трëт собственный лоб, пытаясь сквозь ноющую боль хоть что-то понять. Может, пацан просто фантазëр? Дети выдумывают, должно быть, дерьмо и похлеще. У Адама своих нет, и чем дольше он слушает своего гостя, тем меньше хочется когда-нибудь заводить. Отлично, он снова думает о будущем вне этих стен, значит, пока не отчаялся. Это добрые вести. - Слушай, дружище, - Адам показывает мальчику ладони. Ребëнок с удовольствием кладëт в правую, окровавленную, свою чистую ладошку. – Я вот не хочу, чтобы мой час пришëл. Только меня тут закрыли без еды и вентиляции, вот незадача. Надо же, от него ни молоком, ни конфетами не пахнет. Держат на строгой диете? Может, он и правда чем-то ещë, кроме ног, болен? У самого Адама был паршивый деспотичный папаша, уверенный, что запретить всë на свете и за одно подозрение в нарушении запрета бить по затылку до звона в ушах, лучший способ вырастить мужчину. Если отец этого ребëнка из… получается, целой банды садюг, неудивительно, что он так проявляет заботу. Жëсткие люди терпеть не могут, когда что-то выпадает из-под контроля. Мальчик внимательно слушает. У него светлые глазки, должно быть, голубые или серые, в темноте не сказать. Пушистые светлые волосы, вьются немного. Типичный ангелок с рождественской открытки. У кого-то в тусовке была татуха с настоящими ангелами, библейскими. Жуткие создания. Адам впервые задумывается: попсовая версия ангела может изначальной и фору дать. В лице, например, этого пацана. - Я бы домой пошëл, - Адам пожимает плечами. Не умеет он быть, блин, хитрым. Заговаривать зубы. Гордону на мгновение смог – ребëнка не обмануть, дети видят, кто сильный, кто жалкий, кто злой, кто пофигист. – Ты не думаешь, что мог бы меня отстегнуть отсюда, а, приятель? - Ты не прошëл игру, - над ответом мальчишка даже не думает. – Всем, кто прошëл, папа сам помогает избавиться от пут. Про тебя он говорил вот как, хм… Адам не похож на человека, который понял бы ценность жизни. Знаешь, он целую ночь на тебя смотрел. Он умный, не ошибается. Особенно после таких долгих наблюдений. Правда, теперь он кашляет. Пол холодный. Мне совсем тут не нравится. - И мне не нравится, какое совпадение, - Адам слышит, как дрожит, отражаясь от и правда промëрзших стен, его собственный голос. – Там, снаружи, гораздо веселее. Много газировки. Закусок. Тебе картошка по-деревенски по душе? Обычно у диетических искорки вспыхивают в глазах при одном упоминании заветного фастфуда. У этого зрачки недвижимы, но Адам чувствует интерес. - Никогда не ел? Я бы угостил тебя. И твоего папу, и тех ребят, кого ты называл… - Им не надо! – возмущается мальчик. – Взрослые, сами себе купят. Ты что, правда хочешь меня накормить картошкой? Она вкусно пахнет, но мне еë нельзя тоже. Адам трясëт головой. Сейчас он не меньше своего гостя похож на ребëнка, который выпрашивает не вкусняшку, не новый скейт или цветную ручку – просто прогуляться. Недалеко, Адам обещает. До двери шагов двадцать на его затëкших ногах. - Никто не обещал мне угощение, - глаза до сих пор безразличные. Адаму хочется верить, что просто мимика у пацана такая, что он хотя бы задумается помочь. Чëрт возьми, где они находятся? Ни копы, ни соседи не видели ребëнка в окнах обшарпанного здания? Никого не удивил бы оборванец с грязными щеками и тяжëлыми от водки веками. Этот, Адам замечает наконец, опрятно одет и расчëсан, умыт трижды, как полагается. Адам сам не всегда в детстве так заботился о чистоте своей мордашки. Ребëнок отступает. Адама охватывает ужас: неужели всë пропало? Сбежит? Расскажет папаше, как его соблазнял вредной едой обречëнный на смерть участник игры? Мальчик пятится, не спотыкаясь ни обо что, не оглядываясь, не интересуясь предметами на полу. Где-то там должен валяться телефон – на него больше никто так и не позвонил. Адам нашëл бы способ нажать кнопку, хочется верить, кинул бы камушком, чтоб ответить. По крайней мере, это последняя надежда, за которую он цеплялся. Но никто, напоминает себе, не позвонил. Мальчик находит мобильник ногой. Не поскальзывается. Тяжëлый ботинок сворачивает верхнюю панель, раздавливает кнопки. Адаму хочется закрыть глаза, заткнуть уши, лишь бы не видеть и не слышать, как трещит по швам единственный способ связаться с людьми. Но если ребëнок сомневается, точно ли он хочет жить? Если поддаться страху равно убедить – нет, не хочет? Дети вообще-то не должны задумываться о таких вещах. Адам знает это тем вернее, что сам, сколько себя помнит, опасался за жизнь. Папаша, кусок дерьма, взвешивал в руке ремень с угловатой пряжкой (об которую сам кололся, вот и носить перестал), спрашивал: - Что, сучонок? Влупить тебе или нет? Почему нет, требовалось объяснить, или били сразу. Ни одно оправдание, впрочем, не срабатывало. Молчание позволяло сохранить гордость, Адам понял это моментально. Так и привык помалкивать. В работе пригодилось, хоть какая-то польза. Но этого явно не бьют. Не зашуганный, не горбится, не озирается по сторонам. Адаму приходит в голову безумная мысль: даже если мальчишка родился у идейного убийцы, возможно, он своим отцом любим. Не так, как стоило бы любить ребëнка, и всë-таки больше, чем самого Адама в детстве ценил, оберегал его папаша. Под подбородком, в горле сверху, откуда тяжелее всего глотнуть, встаëт ком. Адам хотел бы оказаться сейчас в папашиной квартире и остаться там навсегда? Или, предоставь ему кто выбор, предпочëл бы догнить здесь, около толчка? Из двух вариантов уж лучше третий, смерть. Мальчик без труда оттягивает в сторону массивную дверь. Коридор почти не освещëн, но Адаму видно грязный узкий проход, кончающийся поворотом направо. Сердце колотится как бешеное, рука сама тянется вслед. Адам почти говорит, что согласен дать нажать на рану, сунуть палец в отверстие, да хоть всю руку. Лишь бы, не останавливаясь, преодолеть этот поворот. - Мама говорила, надо помогать людям, - впервые Адам слышит в нежном голоске оттенок печали. – Я попробую. Только не кричи, ладно? Меня накажут. Дверь закрывается. Шаги неразличимы – здесь глухо, а ботинки увесистые, точно хоть эхо бы послышалось. Адам закрывает наконец лицо руками и выдыхает между пальцев. Начались галлюцинации? Он уже сдох, и это был проводник в чистилище? Свалил. Что, даже туда не пустили с его, Адама, подозрительной рожей?

***

- Ты думаешь, малыш? - Я думаю, что уже запрещал так меня называть. Действуй. - А мне кажется, он не об этом просил. - Послушай, я вижу все ваши тайные желания. Адам не помнит, когда потерял сознание. Возвращается ли к нему жизнь сейчас? Или в бреду слышен знакомый голос и… тоже знакомый? Женский, дрожащий. Девчонки так говорят только когда плачут, причëм не по ерунде – от безвозвратной потери. - Я знаю, чего хотят люди. У некоторых мечты жуткие, но не для меня. Папа говорит, я не должен бояться, но я ведь и так не умею. Адаму нужно помочь. Ты решишься? Не отвечает. Доносятся задавленные всхлипы. Шуршание. Тонкие пальцы проводят по кончику носа, касаются губ. Адам выдыхает со всех сил. Он здесь, он ещë поборется за себя! Только бы поняли, что не сдался! - Я сейчас, - обещает женский голос ласково. Как будто извиняется. – Подожди, подожди, я освобожу тебя. Прости. Он однозначно встречал девчонку раньше. В том раньше, когда не мог бы подумать, что всерьëз будет мечтать о смерти. А не об этом ли подсознательном желании малец только что и сказал?.. Несколько секунд, пока его душат полиэтиленовым пакетом, Адам сопротивляется. Кровь идëт носом, забивает дыхательные пути, перед глазами расплываются цветные круги. Обостряются все чувства, Адам ясно слышит весëлое беззаботное хихиканье. - Такой смешной! Точно резиновый человечек! Вспышка перед глазами, обжигающая ударная волна бьëт в лицо, проходит сквозь каждую клетку его тела, сдирая кожу, выдавливая глаза, и вдруг стихает боль. Вся, что была. Адам поднимает руки – левая не ноет, правая не треморит, моргает – веки не опухли, пробует расправить плечи. Не тянет. Теперь-то он погиб, в конце концов? Никто больше не пожелает над ним, полуживым, поиздеваться? За спиной тактично кашляют. Адам рассуждает всего миг, хорошо или плохо, что он в… чистилище не один. Блин, тут и должен кто-то быть, иначе как он поймëт, что делать? Адам оборачивается. - Привет, - белокурый мальчик наклоняет головку. Беззубая улыбка искренняя, добродушная, но голубые глазки по-прежнему серьëзные, как у взрослого. – Умирать так неприятно, правда? Адам только что видел эти глаза. Холодные, сощуренные, а до того – блаженно подкаченные, да и неудивительно: даже человек с таким взглядом (и такими взглядами, что за ирония) устанет лежать несколько часов брюхом книзу на загаженном полу. Что он сказал? Ключ в ванной. Солгал, наверное, Адам обшарил всю ванну, под нею и за, даже, содрав ногти, пролез как получилось в швы между чугунной чашей и стенами, не нашëл. Кстати, и пальцы не болят. И маникюр цел. Обалдеть, значит, высшим силам плевать, красит мужик ногти или нет. - Зато перед лицом смерти все едины, - подтверждает догадку мальчик. – Адам, чего ты хотел бы сейчас? - Домой. - Этого нельзя, - мальчик печально вздыхает. Стоп. Он ведь не покачивал плечами, дыша. Ни разу не почесался, не вертелся, пока болтал с ним в ванной комнате, не моргнул. – Попроси другое, я постараюсь исполнить. Может, ты хочешь фотографировать? - После того как из-за жалких фоток оказался в ловушке? Спасибо, дружок, ни за что. Уж точно не первым делом, - Адам смеëтся от всей души, без сарказма, без яда. Вряд ли пацан, кем бы он ни был, затащил его в ловушку. – Ты мне лучше скажи, тут есть ещë живые? Или как оно у вас называется. Люди, демоны? Животные? Почесал бы я пузо какому-нибудь… - Сколько угодно животных, Адам, - впервые маленький собеседник зовëт его по имени. – Каждый, кто попадает сюда, может хоть десять собак завести. Танцевать, собирать цветы. Строить мир по вкусу. - И ты? Он молчит несколько мгновений. Тянет за прядку. - Нет. Я встречаю тех, у кого есть шанс не задержаться здесь надолго. Как и все, кто не успел родиться на свет, вылавливаю, сортирую. Направляю. Объяснять придëтся множество часов, Адам. Улыбка становится хитрой. - За всë время никто не предлагал мне угоститься, честное слово. Ты не мог бы раздобыть нам картошки, пока я буду рассказывать? «Подожди, - хочется кричать Адаму. – Я умер или всë-таки нет? Ты знаешь способ каким-то образом вернуться отсюда… назад, вниз, вверх? Почему тогда сам не спасаешься? Не имеешь права или привык тут околачиваться? Кого ещë ты встретил? Может быть, Гордона, может, он поэтому не пришëл за мною? Мы сможем поговорить? Почему я видел тебя, пока был жив? Мы сдохли одновременно? А ещë…» Но, замечая, как во взгляде мальчика наконец появляются проблески живости, замолкает. Он же сказал, что не родился. Не успел пожить. Может, всë, чего он хочет – почувствовать себя живым ненадолго, понять, каково? Он предложил пожелать чего угодно? Сколькие уже желали? Хоть один человек попытался узнать, о чëм мечтает сам мальчик? - Как тебя зовут? Первое, что обычно спрашивают у детей. Ребëнок, знающий, как его зовут, уже способен к полноценной болтовне. А ещë приятно знать: тобой интересуются. Не где твоя мама, не какого чëрта ты прыгаешь по лужам, не кто воспитывал этого задиру. Может, мальчик давно мëртв. Может, до сих пор Адама мучают предсмертные грëзы. Похожие на льдинки глаза будто оттаивают, голубеют, расширяются зрачки. - Я Гидеон, Адам. Так что? Пойдëм за картошкой? По пути ты мне скажешь, с каким соусом вкуснее…