Part one
29 мая 2024 г., 12:37
Чонгук из тех людей, которые слишком быстро разочаровываются. Такие, как он, в стороне наблюдают за происходящим и молча делают для себя выводы, растворяясь среди толпы, когда становится скучно. Пока у других есть цели и мечты, которых они пытаются добиться, Чон плывёт по течению, потому что так проще. У него не было любимого предмета в школе, потому что каждый давался одинаково хорошо, но не безупречно, не так, чтобы учитель после родительского собрания подошёл к маме и сказал: «У вашего сына талант». Он никогда не влюблялся в того самого из параллельного класса, никогда не испытывал трепета в груди и смущения в присутствии кого-то определённого. Просто сердце так и не почувствовало своего.
Даже когда встал выбор профессии, ему не было интересно. Разумеется, он понимал, что от результатов экзаменов зависит его будущее, что его старания определят качество жизни и размер зарплаты, на которую он будет жить, но, наверное, с ним что-то не так, потому что, в полной мере осознавая степень важности того выпускного года в школе, Чонгук по-прежнему не испытывал ни толики предвкушения, тревоги или страха. Будет как будет. Не он первый, не он последний. Тысячи, если не миллионы, поступали до него и вырастали в нормальных представителей среднего класса, так чем он может выделиться? К тому же… что плохого в том, чтобы быть середнячком в стране с хорошо развитой экономикой?
Ему не были интересны горы, которые нужно свернуть, толпа, против которой нужно идти, или что-то ещё, о чём принято думать в его возрасте. Огонь в сердце не горит ни к одному занятию. Время продолжает идти, Чонгук — просыпаться по утрам и ходить на работу. Всё как у всех, и ему спокойно.
Учёба в полицейской академии не стала лучшим временем в его жизни. Были страдания, изнурительные физические тренировки и зубрёжка до плывущего текста перед глазами. Были вечеринки, ночи в клубах и разовый секс; однажды даже были постоянные отношения. А потом время продолжило идти, и Чонгуку ничего не оставалось, кроме как послушно за ним последовать.
С такой себе философией он прожил двадцать девять лет, и сейчас, разменивая четвёртый десяток, Чон имеет при себе всё, что так или иначе должно быть у каждого: работа со стабильной зарплатой, два выходных в неделю, своя квартира и машина. В холодильнике всегда есть что поесть, его одежда не застиранная и не в заплатках, а глаженая и чистая, ну и ещё он может позволить себе время от времени потратиться на что-то, ради чего некоторым приходится заранее откладывать деньги. Дело не в бережливости — просто ему не на что тратить зарплату кроме еды, одежды, коммунальных услуг и машины. У него нет любимого занятия.
Он просто живёт, плывя по течению. Живёт ли?..
А что ещё нужно, правильно? У него есть своя квартира без ипотеки и кредитов. Честно заработанная, в хорошем жилом комплексе и в получасе езды от участка. Не каждый таким может похвастаться. В его обители одна спальня и довольно просторная гостиная, совмещённая с кухней, а ещё удобный душ, в котором можно расслабиться после особенно тяжёлой недели, погрев гудящие мышцы.
Наверное, так и должна выглядеть взрослая жизнь, когда ты самодостаточный, ответственный сам за себя, умеешь оплачивать счета и готовить себе еду. Или ты просто ребёнок, который играет в эту неинтересную игру.
Порой в моменты, когда тебя резко вырывает из гудящих мыслей, словно кто-то невидимый толкает в плечо, ты начинаешь ощущать пустоту, которая тебя окружает, и задумываешься. А потом понимаешь, что за прошедшие выходные ни разу не вышел на улицу и не сказал ни одного слова. Серые стены слышат тишину, хотя сердце по-прежнему бьётся.
Никто не осудит. Они не знают, что происходит у тебя внутри, и никогда не узнают, если продолжишь молчать. Чонгуку это в какой-то степени нравится. Спустя долгие годы, проведённые с семьёй, где каждый день родители выясняли отношения, тишина кажется ему приятным подарком, что приносит спокойствие. Голоса больше не отражаются эхом в черепушке, сердце не заходится в болезненном биении, а руки не пробивает тремор.
Зря люди боятся одиночества, в нём ведь совсем не страшно.
Страшно, когда не один.
Чонгук морщится от противного рингтона и переворачивается на бок, едва не свалившись с дивана. Солнечные лучи проникают сквозь незанавешенные окна, ползут по светлому паркету, неприятно обжигая свисающую с подлокотника пятку. В Пусане бесснежная зима подходит к концу, постепенно уступая место новому сезону.
Рука слепо шарит по полу, где был оставлен телефон, и Чон, ещё не отойдя от дневной дрёмы, сонно приподнимается на локти, чтобы найти, наконец, этот адский агрегат. Хотел бы он поставить режим «Не беспокоить», но работа не позволяет. Экстренные ситуации не подстраиваются под чьё-то расписание, а Чонгук, как полицейский, должен быть на связи всегда. Даже в свой отпуск.
Мелодия словно назло отключается, когда Чон, разлепляя веки, не успевает прочесть имя контакта. Но он отчего-то даже не сомневается в том, кто мог ему позвонить. Вариантов не так много на самом деле. Свайпает подушечкой большого пальца, зажав телефон в руке, и находит пропущенный. Пардон, три пропущенных.
Он не успевает перезвонить, как телефон вновь заходится в истерической мелодии, заставив зажмуриться. Ужас, надо поменять эту самсунговскую муть.
— Что? — хрипит, не церемонясь. Это Намджун, с ним можно.
На другом конце трубки показательно цокают. Если прислушаться, можно услышать постукивание колёсиков чемодана об асфальт и городской шум, в котором едва различимо плывёт американская речь. Приземлился.
— «Хён, как долетел? Всё хорошо? Не устал?» — Ким с переливающимся за край сарказмом парадирует голос Чонгука и вздыхает, остановившись подальше от многолюдной дороги. — Всё отлично, Гук-а, спасибо, что проявил заботу. Мне очень приятно.
— Не за что, — мычит Чон, совершенно не испытывая стыда. Для такого совесть нужна, а он от неё избавился за ненадобностью.
— Тебе пришла оплата? — Намджун вытирает ребром ладони вспотевший от духоты лоб и достаёт из рюкзака бутылку воды, которую прикупил в ближайшем магазинчике. Подальше от аэропорта, естественно. Он пока ещё не настолько богат.
— Какая оплата? — Чонгук с трудом поднимается с дивана и шаркает босыми ногами на кухню. В животе пусто со вчерашнего дня, и сейчас сильно захотелось поесть острое.
Ким медлит с ответом. Сводит брови на переносице и недовольно выдаёт:
— Спишь, что ли?
— Уже нет.
Чонгук открывает холодильник и тянет довольную улыбку, когда видит оставшуюся курочку от вчерашней доставки. Ещё бы пиво повторить. Было бы превосходно.
— За квартиру, — запоздало поясняет Ким. У него сейчас почти полночь, но Лос Анджелес не спит даже в такое время. Часы на кухне в Пусане показывают половину второго следующего дня. — Помнишь, я говорил тебе об этом? Два дня назад, позавчера и вчера перед отъездом?
— А ощущение, как будто не уезжал, — бубнит Чонгук, но не вредничает слишком долго, пытаясь вспомнить. Да, что-то такое мелькает на краю памяти, и мужчина мысленно возвращается на пару дней назад.
Намджун работает лириком. Пишет тексты песен для певцов и неплохо зарабатывает на этом. Смог пробиться в тяжёлой индустрии и даже зарекомендовать себя. У него была и есть цель в жизни, и ради неё Ким пахал как проклятый, стоически терпя насмешки неверящих в него людей, даже когда этими людьми были собственные родители. Чонгук, наблюдая со стороны за тем, как лучший друг голыми руками расчищал себе путь в лучшее будущее, одновременно восхищался стойкостью и силой духа и не понимал, каково это, так сильно стараться, жертвовать своим комфортом, своими отношениями с родителями и друзьями ради мечты. Неужели так сильно горело сердце, что было всё равно на остальное?
К тридцати двум годам Намджун написал порядка трёхсот песен, в каждую из которых вложил свою душу. Он переживал на себе строчку за строчкой и ночами не спал, подбирая нужные слова, которые бы смогли с точностью описать его чувства. Талантливый, умный и целеустремлённый — эти прилагательные идеально описывают человека, который добьётся своей цели. Сейчас Ким стоит на одной из многочисленных улиц Лос-Анджелеса с донельзя клишированным жёлтым чемоданом (подарок Чонгука) и готовится к новому этапу своей жизни. Ближайшие полгода он будет работать над эксклюзивными песнями вместе с иностранной звездой.
Мечты сбываются, когда ты убиваешься ради них.
Они купили квартиры в одном жилом комплексе и на одном этаже, потому что не хотели, чтобы жизнь их развела в разные стороны. У них-то общего совсем не осталось, о чём вообще может офицер полиции разговаривать с творческой натурой? Разве что послушать песни или почитать лирику, не шибко понимая слова вроде R&B и контемпорари. Для Чонгука песни, наверное, навсегда останутся просто песнями, для Намджуна же они вся его жизнь.
Намджун решил сдавать квартиру эти полгода, но из-за неудобства оплаты перекинул съёмщику реквизиты Чона. Они друг для друга как родные братья, поэтому за финансы старший особо не переживает.
— Вспомнил, — произносит Чонгук, включив микроволновку. Сам упирается поясницей в столешницу, оставив телефон на громкой связи, и заходит в электронный кошелёк. — А что так мало? — хмурится.
— Договорились понедельно.
— Почему?
— У него зарплату так выдают.
— Значит, эта сумма каждый… — бросает взгляд на календарь, — вторник?
— Ага.
— И надолго это? — Чонгуку на самом деле претит мысль о том, что в квартире Намджуна будет жить посторонний, хотя он и понимает, что это решение выгодное во всех смыслах: и денежки капают, и квартира не простаивается. Правда, пришлось всё барахло скинуть в квартиру Чона, чтобы новый жилец смог нормально обустроиться. А ещё Намджун заставил младшего помочь с генеральной уборкой перед отъездом.
— На неопределённый срок, — помедлив, отвечает Ким. И в его голосе Чонгук слышит какую-то странную интонацию. Как будто тот не договаривает.
— Вы не составили договор? — напрягается. — Хён, ты же знаешь, что это чревато последствиями.
— Всё хорошо, Гук-а, — Намджун закручивает крышку от бутылки слишком нервно, отчего выходит криво и наискось. — Ему можно доверять.
— Да что ты? — не хочется заводиться с пол-оборота, но Чонгук достаточно проработал полицейским и своими глазами лицезрел множество неприятных инцидентов, совершённых по глупости. Его работа не всегда только о серийных убийцах, террористах и насильниках, её обратная сторона — это будничные задержания в хлам пьяных и особо громких. Приколов с квартирами у него тоже не мало. — Просвети меня, а то не догоняю.
— И не догонишь, — выходит слишком резко, и Намджун сам от своего тона на секунду теряется. — Извини. Я расскажу тебе обо всём позже, ладно?
Чонгук на это только глаза закатывает. Терпеть не может, когда сначала брякнут, а потом молчат в тряпочку.
— В чём проблема сказать сейчас? — микроволновка пищит. Чон открывает дверцу и вдыхает аппетитный аромат горячей курочки. На мгновение даже забывает о разговоре, зашедшем не в ту сторону — вытаскивает тарелку и достаёт из холодильника оставшуюся газировку вместо пива. Не самая здоровая еда, но он потом как-нибудь наверстает.
— Это не телефонный разговор, — стандартная фраза, призванная заткнуть любопытство, а на деле только подстёгивающая его. — И это не опрометчивость, — добавляет спустя минуту молчания. — Чимин хороший. Он не подведёт.
Пак Чимин. Имя, высветившееся в строке, когда на карту пришли деньги. Чонгук ещё не видел своего нового соседа, поэтому ничего о нём сказать не может. Но, поскольку делать ему ближайшие два дня абсолютно нечего ввиду отпуска, можно додумать. Молодой парень, снимающий квартиру в неплохом жилом комплексе. Если верить хёну, он хороший, что в переводе с намджунового значит ответственный: тот, кто не разгромит квартиру, не устроит вечеринку, не повесится в гостиной. Тихий, спокойный и, наверное, просто какой-то студент на старших курсах или рабочий на заводе, иначе непонятно, почему платит малыми долями каждую неделю.
Мда, скука всегда находит интересный выход.
Вся его жизнь достаточно однообразна, если подумать. Она состоит из двух основополагающих — работа и дом. Пункт А и пункт Б, разделённые тридцатью минутами на машине. Иногда в расписании появляется что-то вроде клуба, выхода в город, больницы или кладбища, но это случается настолько редко в последнее время, что постепенно себя изживает. Рутина поглощает Чонгука медленно, но верно, не оставляя и шанса пробиться сквозь плотную скорлупу вокруг. Тело сковывает невидимая стена, которая строго очерчивает границу своего комфорта и остального мира, и не то чтобы Чон против.
Почему полиция? Потому что мама хотела видеть своего сына с достойной профессией. Ей не нужно было уговаривать его или давить родительским авторитетом — достаточным оказалось просто вскользь упомянуть полицейскую академию, и Чонгук с первого раза понял намёк. Он вовсе не потакает чужим желаниям, нет (это даже сложно назвать «желанием», ведь мама правда невзначай обронила фразу во время ужина), просто его мышление немного отличается от привычного. Если у него нет мечты или конкретной цели, если в душе ничего никогда не трогает и если ему действительно всё равно, почему бы и нет? Разве он что-то потеряет? Хорошая, благородная профессия. Госслужащий, работающий на свою страну, человек, защищающий сограждан и охраняющий их покой. Он видит несправедливость и исправляет её, потому что имеет такие полномочия.
Отчасти можно сказать, что на работе появляется смысл его жизни. Это чувство не передать словами, его очень тяжело описать и, наверное, Чонгуку никогда это и не удастся, но… знаете, в моменты, когда он щёлкает наручниками, крепко прижимая очередного ублюдка, внутри которого ничего кроме гнилой души, к жёсткому, царапающему кожу асфальту, когда он запирает отца-пьяницу, регулярно поднимающего руку на своих близких, за решёткой или когда он, находясь в здании суда, собственными ушами слышит непоколебимое, пропитанное болью пострадавших «Виновен» в адрес насильника и провожает взглядом осуждённого на несколько долгих лет в тюрьме, ему становится легче. Он чувствует, что пусть на сотую грамма, но чаша весов склоняется в сторону справедливости. А он ей немного помогает. Возможно, именно тогда Чонгук чувствует, что в его жизни есть смысл.
Может быть, это всё оправдания и попытки самоутвердиться за счёт работы, не знает, но ему правда становится легче. Этим и живёт. Потому и поднимается каждое утро по будильнику и собирается на работу, чтобы после вернуться опустошённым физически и изнурённым морально домой, упав лицом в кровать. Да, в его жизни мало разнообразия, но её уж точно нельзя назвать скупой на эмоции. Когда ты работаешь с людьми, быть спокойным не получится. Ты пропускаешь каждое дело сквозь себя, как бы ни пытался казаться суперуравновешенным и отстранённым, невольно в душе остаётся осадок, накапливаясь с годами. Потом этот ком превратится в бомбу и шарахнет с такой силой, что сам себя испугаешься, но Чонгук пока ещё далёк от этой стадии, поэтому опрометчиво забивает на собственное будущее, продолжая крутиться в одном и том же дне.
А когда наступает отпуск, становится действительно скучно. На работе ты не нужен, но всё равно держишь телефон рядом, мало ли. Дома тоже никто тебя не ждёт. Чон думал завести себе собаку или кошку… или хотя бы хомяка, но быстро понял, что не сможет уделять должного внимания даже кактусу из-за плотного графика, а обрекать живое существо, нуждающееся в ласке и любви, на одиночество он не будет. С ним так поступили родители, и он усвоил урок.
Отпускные дали из-за тяжёлой операции, которая прошла относительно хорошо. Скрывающийся беглец был найден и пойман, сейчас проходит под следствием и коротает дни в изоляторе, ожидая суда. Напарник Чонгука, пострадавший во время задержания, приходит в себя в больнице, сам Чонгук вынужденно взял неделю перерыва под давлением начальника. В конце концов, он беспрерывно работал последние два года и накопил достаточно отпускных, чтобы позволить себе погонять чаи на диване.
Вот только квартира кажется слишком холодной, несмотря на яркое солнце за окном. Тишина приятна, но она иногда, лишь в самые редкие моменты, на доли секунды становится давящей. Словно показывает свою обратную сторону и пытается предостеречь. Жаль, Чон не понимает её намёков. Вместо этого он переключается на побочные вещи, чтобы занять себя от скуки.
Сосед напротив приходится как никогда кстати. После разговора с Намджуном проходит несколько дней, и время отпуска заканчивается. Чон планомерно втягивается в работу, а вот интерес к Чимину возрастает, и на то есть причины.
Во-первых, он стал соседом Чонгука на ближайшие полгода, и один этот факт уже подразумевает под собой желание знать хотя бы малую информацию о его личности. Сколько лет? Где учится или работает? Почему срок аренды неопределённый? Зачем переехал? Стандартные вопросы на самом деле. Их наверняка задавали старенькие аджумы, когда видели новенького в доме, но вряд ли получили ответы.
А вот дальше интереснее.
Во-вторых, Чимин всегда ходит в маске и кепке, спустив козырёк почти что до кончика носа. Он никогда не поднимает глаз от пола и подозрительно молчит, когда с ним здороваются другие соседи с этажей, отвечая лишь вежливым поклоном. Их это может и устраивает, а вот Чона, как полицейского, немного настораживает. Не то чтобы он видит в щуплом, съёжившимся парне опасность или скрытую агрессию, но почему-то просто назвать его стеснительным не поворачивается язык. Пак ростом ниже на полголовы, а кажется, что на все две. Они пару раз пересекались на площадке, когда Чонгук возвращался со смены, а Чимин наоборот куда-то уходил под вечер. Уважительный поклон со стороны соседа, от Чона ответный кивок — и разошлись каждый по своим делам. Было бы проще соображать, если бы он мог посмотреть в лицо, но оно всё время скрыто медицинской маской, а глаза закрыты опущенной кепкой. Всегда.
В-третьих, Чонгук заметил это недавно, Чимин несколько раз в неделю возвращается в квартиру с разными собаками. По одной-две в день, все разных пород и размеров: от мелких шпицев до почти немецких овчарок. Один раз, пересёкшись не на этаже, а на улице, в небольшом парке рядом с жилым комплексом, Чон увидел соседа с бойцовской собакой, породу которой определить не смог, но он уверен, если бы она встала на две лапы, с лёгкостью переплюнула бы своего выгульщика в росте, оказавшись на добрых десять сантиметров выше. И глаза у неё были такие… пронизывающие. Серый, как будто матовый окрас придавал ей величественный вид, и сама собака была похожа на каменное изваяние, как статуя Анубиса.
Насколько Чонгук понял, Чимин работает кем-то вроде догситтера или просто выгульщиком собак, бóльшую часть дня проводя в парках на свежем воздухе. Из этого вытекает ответ на один из вопросов — платит понедельно, потому что хозяева оплачивают по факту. Вот и первая разгадка.
Но этого мало.
Странно, конечно, что Чимин в мыслях засел, но зато Чонгук нашёл себе развлечение вне рабочего времени. Это даже как-то расслабляет: пересекаться с ним пару раз в неделю, исправно получать оплату по вторникам и иногда молча кивать друг другу в знак приветствия.
За полтора месяца Чон к нему привык и относится как к новому предмету декора, на который обращаешь внимание, когда становится скучно. Правда, лицо его так и не удалось увидеть. Вечно маска и кепка, иногда даже очки. Единственное, что меняется, это собаки, которых Пак время от времени заводит домой.
Их первая тесная встреча происходит спустя два месяца, когда Чонгук, уставший после долгой смены, возвращается домой с пакетом продуктов (в холодильнике мышь повесилась из-за того, что он последние несколько дней откладывал поход в магазин, перебиваясь остатками рамёна и упаковкой токпокки с сыром) и встречает в холле Чимина, ждущего лифт. Тот вновь с маской на лице и с опущенной кепкой. На нём спортивная куртка поверх обычной тёмно-серой футболки, просторные штаны с завязками на щиколотках и кроссовки для бега. На спине небольшой чёрный рюкзак, пустой, как кажется, а пальцы, едва виднеющиеся из-под рукавов, сжимают рулетку от ленточного поводка, другой конец которого привязан к нагрудной шлейке монохромного бордер колли.
По озорному взгляду Чон понимает, что пёс ещё совсем щенок. Сначала он послушно сидит в ногах Чимина, но, увидев нового человека, с интересом поднимается, намереваясь обнюхать ноги и что-то прикольно шуршащее в руках. Пак придерживает колли, зафиксировав поводок и свободной рукой накрывает белую морду с очаровательным чёрным пятнышком справа. К этому моменту двери лифта открываются, и, пропустив соседей, парни входят внутрь, оставаясь наедине.
Чонгук, оказавшись у панели ближе всего, жмёт на четвёртый этаж и изгибает бровь, когда щенок подходит ближе и тычет мокрым носом-кнопкой в пакет с едой. Чимин тянет поводок на себя и отходит в другой конец лифта.
— Простите, — звучит приглушённо из-за маски.
Чон невольно застывает, услышав приятный медовый голос, кажется, впервые за всё время? Он от неожиданности теряется на пару секунд, а после поджимает губы, когда пёсик, с силой потянув Пака, обнюхивает опущенную руку.
— Непослушный щенок, — неловко бубнит Чимин, насильно приструнив бордер колли, чтобы не мешал. Чонгук на это только коротко усмехается.
— Всё в порядке.
Неловкая тишина задерживается всего на пару мгновений. Женский голос озвучивает номер этажа, и двери открываются. Чон выходит первый, Чимин следует позади.
Казалось бы, просто кивните друг другу как обычно и идите дальше, но любопытство в одном из них мягко подталкивает к продолжению. Чонгук не успевает себя одёрнуть, когда вслух произносит:
— Вы ведь живёте в четыреста сорок первой?
Чимин вздрагивает от неожиданности и скованно кивает, покрепче схватившись за поводок. Щенок по-прежнему не оставляет попыток понюхать нового знакомого, узнать его запах и залезть в шебуршащий пакет с чем-то определённо вкусным.
— Да, — спустя долгую минуту отвечает. Чонгук останавливается у своей двери и решает, раз уж начал, закончить.
— Как вас зовут? — это для начала. Вряд ли Намджун рассказывал, где именно живёт человек, которому Чимин переводит деньги за оплату. Это лишняя информация для обычного съёмщика.
Пак бегает зрачками по полу и подозрительно долго молчит. Чонгук начинает чувствовать напряжение, волнами исходящее от него, и даже перестаёт шуршать пакетом, чтобы удобнее перехватить и ввести пароль на замке. Неужели такой сложный вопрос?
— Шин Борам, — произносит Чимин и отворачивается, поспешно набирая код на двери. Замок издаёт тихий писк, и он почти сразу исчезает в квартире, оставив Чонгука в недоумении.
Не понял.
и старший брат был рядом, своим присутствием словно доказывая, что жизнь не бесполезна. Чон не глупый. Он знает, что Намджун — один на миллион. Одно дело, когда есть талант, другое — упорство. У Намджуна в равной степени обе характеристики, и этот взрывной дуэт не останется не замеченным. Чонгук готов жизнью поклясться, что по истечении полугода Намджун получит новые предложения, а может быть ему даже предложат постоянную работу в Штатах, и от такого никто не посмеет отказаться. Разве что умалишённый.
А Чонгук что? Он заткнёт своего внутреннего ребёнка и обнимет до хруста костей, добровольно исчезнув из жизни Намджуна, когда поймёт, что только тормозит его.
— …полгода для альбома маловато, конечно, — Намджун на секунду затихает, призадумавшись. — Прикинь, двенадцать песен, четыре из которых на клип, а две ещё и чистый рэп.
— Он же одобрил «Atrocity»? — Чонгук вспоминает тот внушающий по своим объёмам текст, который Ким писал безостановочно около недели.
Он заливал в себя литры кофе, чтобы не спать, красными глазами вычитывал строчки, чиркал ручкой, брызгая чернилами (потому что не любит писать в электронном формате) на листы блокнота, едва выделял время даже на сходить в туалет и почти забыл про существование мира за пределами квартиры. Чон, прочитав готовый вариант, долго переваривал смысл. Зацепило, в душе что-то тронуло и поселилось в памяти. Он хоть и не смыслит в музыке, но знает, что при правильном подборе голоса «Зверство» станет божественной.
— Не совсем, — Намджун немного грустнеет, закинув в рот чипсину. С утра не успел поесть, потому что проспал будильник, а днём как-то не добрёл до столовой из-за внепланового собрания в студии. Все продюсеры на ушах из-за предстоящего альбома, денно и нощно зависают в компании. Киму такое по душе. — Хоуп хочет, чтобы альбом вышел на новый уровень, поэтому целью поставили Грэмми.
— И что?
— Все треки должны быть на английском, — для Намджуна эта фраза как ножом по сердцу. Он столько текстов придумал, которые хочется показать миру, но половина из них на корейском. Английский он тоже превосходно знает, но всё равно чувства, которые испытываешь, любят родной язык, и от этого становится больно.
— Ясно, — качает головой Чон. — Мир ещё не дорос до твоих творений.
Намджун смеётся, хрустнув чипсами, и запивает сие безобразие газировкой. Завтра желудок скажет ему сердечное «спасибо», устроив свидание с фаянсовым другом, ну а пока можно почувствовать себя тринадцатилеткой.
— Как ты? — спустя долгие два часа разговора старший всё-таки спрашивает о жизни Чонгука. Он не забыл, ему не неинтересно, просто со своими эмоциями никак не мог совладать. Они почти две недели толком не общались из-за плотных графиков и колоссальной разницы во времени.
Чон на вопрос морщится, залпом допивая остатки пива. Он сидит на диване, а его компанией на сегодня стали три бутылки (за себя, Намджуна и бога, в которого он не верит) светлого нефильтрованного и курочка на вынос, от которой осталось два острых крылышка. Он тоже особо не заморачивается над едой.
И над ответом тоже, выдав своё любимое:
— Все проблемы от людей.
Его девиз по жизни, наверное.
Намджун хмыкает и качает головой.
— Без проблем нет интереса.
«Без проблем нет боли».
— Начальник совсем головой поехал, — Чонгук убирает пустую жестянку и ложится на диване, подвинув камеру ноутбука на себя. — Хочет от меня избавиться.
— В смысле? — хмурится, отложив шуршащую упаковку Lay's с крабом. — Уволить, что ли?
— Повысить и перевести в другой отдел, — кривит губы Чон.
Намджун закатывает глаза. Как это он забыл о кретинизме своего друга за две недели, а?
— Идиот, это же отличная новость.
— Для кого как, — Чонгук громко шмыгает и накрывает уставшие глаза рукой.
Продвинуться на ранг выше, чтобы сменить место работы, тратить больше времени на дорогу до нового офиса и утонуть в бумажной волоките? Детектив Чон. Звучит отстойно. Рыться в архивах, пытаться понять людей и их мотивы, шастать по городу и коротать время в допросных? И чтобы к этому прийти он ещё и должен пройти испытательный срок длительностью в целый год, при этом сидя на жопе ровно, чтобы никто не смог придраться к его репутации. И отпускные ему аннулируют на это время. К чему столько проблем ради прибавки к зарплате?
Чонгук не из тех, кто ведёт за собой, потому что сам не знает, куда вести и какова цель. Если в душе нет огня, смысл в жизни становится загадкой, а, если честно, силы понять закончились уже очень давно. Чон живёт по инерции последние десять-пятнадцать лет и не собирается ничего менять в приевшейся рутине. Пусть место занимает тот, кому это надо.
Намджун видит, что Чонгук не шутит, поэтому позволяет перевести тему. Они поговорят об этом позже, вместе обсудят и, может быть, Киму даже удастся уговорить друга не топтаться на одном и том же месте всю жизнь. Но сейчас не время для такого разговора. Оба устали после тяжёлого дня.
— Как Чимин? — вдруг спрашивает.
Тема тоже так себе. Чон не может сдержать разочарованного вздоха. Не то чтобы он как-то развязно себя вёл в его присутствии или пытался клеиться, но блин, обидно.
Шин Борам.
Неужели он настолько не внушает доверия, что Чимин побоялся сказать ему своё настоящее имя?
— Не знаю, — выходит как-то резко. Намджун изгибает бровь. — Я вижу его от силы два раза в неделю. И мы особо не разговариваем.
— Но он… — подбирает слова. — нормально выглядит?
Чонгук убирает руку с глаз и поворачивается на бок, посмотрев в глаза цифровому Киму.
— Ты знаешь его. — Это чистое и уверенное утверждение, от которого становится обиднее ещё больше. Намджун ни разу не обмолвился о Чимине своему лучшему другу, а сейчас задаёт такие вопросы, которые бы не стал задавать арендатор. «Как квартира?», «Он исправно платит по вторникам?», «Не было подозрительного шума?» — вот, что должен слышать Чонгук, а не это его «Как он?». — Не темни, хён.
Они друг друга насквозь видят. Годы тесной дружбы дают плоды.
Но Намджун не слушается.
— Я знаю его на неделю больше, чем ты, так что мне нечего тебе сказать.
— А мне кажется, есть что.
— Перестань, Гук-а, — хмурится, чувствуя, как на него пытаются надавить. — Просто, когда я увидел его в первый раз, он выглядел… не очень.
Класс. Очень понятно. Чон хмыкает. И что значит это «не очень»?
— Ты ко всем арендаторам так присматриваешься? — сарказничает.
— А ты ко всем моим словам будешь цепляться? — бубнит в ответ, злобно хрустнув чипсиной. — Мне нельзя поинтересоваться, что ли?
— Нельзя, — соглашается Чонгук. — Раз уж мне нельзя узнать, что в нём такого особенного, что ты разрешил ему водить в квартиру животных.
Этот пунктик Намджуна выдаёт его с потрохами. Ким — лютая чистюля, не считая моментов жёсткого вдохновения, когда он забивает на всё кроме написания текстов, а ещё он тоже своими пóтом и кровью зарабатывал на квартиру, откладывая почти все деньги в копилку и порой жертвуя ради этого полноценными приёмами пищи, так что своё жильё он тщательно оберегает и намывает по выходным. Одной из многих причин не заводить домашних животных тоже был страх, что пушистые комочки счастья сожрут новую квартиру.
Намджун, пойманный на лжи, отводит взгляд и мрачнеет.
— Это не моё дело и не твоё, — выдержав пытливый взгляд, произносит. — Если тебе так хочется узнать, иди и спроси у Чимина сам. Я ничего говорить не буду.
Чонгук напрягается. Намджун никогда чужие секреты не рассказывает (одно из редких качеств, которые располагают к себе), поэтому справедливо напрашивается вывод: случилось что-то серьёзное, раз его, Чона, до сих пор держат в неведении.
Чонгук много о Чимине не думает, потому что у него есть своя жизнь, но иногда мысли возвращаются к молчаливому соседу с маской на пол-лица и кепкой до самого носа. Не хочется что-либо придумывать, как и давить на совершенно чужого человека. Опыт уже имеется, и он не самый приятный.
— И они не задерживаются на ночь, — в свою защиту добавляет Намджун, вернув себе внимание. — Он выгуливает их в парках, а если и приходит в квартиру, то ненадолго. И, Чонгук, пожалуйста, не дави на него.
— С чего бы мне это делать? — непонимающе, а ещё немного оскорблённо спрашивает.
— Не в обиду тебе будет сказано, но Чимин не любитель заводить новые знакомства, — Намджун просто вспомнил брошенное по неосторожности «иди и спроси» и сопоставил с характером Чона, которому совсем не слабо пойти и спросить.
Честно, после разговора у Чонгука возникло ещё больше вопросов. Он вздыхает, массируя закрытые веки указательным и большим пальцами.
— Хорошо. Оставим эту тему.
:
— Я первый раз в Штатах. Да боже, что говорить, я первый раз за границей, Гук-а. Здесь всё совершенно по-другому, даже воздух кажется не таким, как у нас, — Намджун, не сумев сдержать восторг (ему и не нужно, это ведь Чонгук), руками выводит какие-то узоры в воздухе с застывшей на лице улыбкой. — Студия просто огромная, она даже больше, чем моя, и ещё все такие приветливые. Ты просто по коридору идёшь, а они здороваются с тобой, как будто вы тысячу лет знакомы. У него эмоции через край льются, а сердце, кажется, привыкло к учащённому биению от всё новых и новых ощущений. Он уже месяц живёт в Америке, но всё не может перестать удивляться контрасту совершенно разных культур. Здесь всё такое… особенное, что ли. Кухня другая, люди другие, манера общения диаметрально противоположная, даже стандартный интерьер квартиры отличается! Намджун привык к своей небольшой квадратуре с типичным для Кореи низким столиком, небольшой кухней и коридорчику от входной двери до гостиной, а тут всё иначе: нет никакого коридорчика, здесь открыл дверь — и сразу всё напоказ. Просторная гостиная с кухонным гарнитуром поодаль, огромное окно чуть ли не до самого пола, небольшой подъём, который одновременно ещё и зона для столовой, и очень высокие потолки. В воздухе Лос-Анджелеса Ким слышит одновременно холод горных хребтов и солёные волны океана. В свой первый выходной он сразу же рванул по самым клишированным местам города, сливаясь с такими же восторженными туристами: «Аллея славы», знак Голливуда, пирс Санта-Моники, Венис Бич, Родео Драйв, Гриффит парк и, разумеется, первым делом он отправился в Universal Studios Hollywood. Память в телефоне забита, фотографии перекинуты в облако и Чонгуку в Пусан, а ещё на тумбочке, на краю которой Чон увидит, если приглядится, новенький Instax и пачку полароидов, которые так и не терпится заполнить. Алкоголь здесь тоже ничего. Разочек Намджуна пригласили отдохнуть в ночном клубе новые коллеги, тот, хоть и не сильно любит такой способ расслабиться, согласился и ни разу после не пожалел. Даже похмелье показалось необычным. Да, вот здесь, возможно, он уже перебарщивает, но как можно сказать эмоциям быть потише? Его первый вылет за пределы родной страны, его первый, мать вашу, самостоятельный вылет без какой-либо финансовой (и, будем честны, моральной) поддержки со стороны родителей. Да, ему тридцать два года, но он всю свою жизнь, сколько себя помнит, боролся ради своей мечты. Ему было чертовски тяжело одному выстоять в жестоком мире, где никто не протянет руку помощи, и не появится фея крёстная с волшебной палочкой, но он смог. Своими мозгами, своей силой воли, своим талантом он добился цели и поэтому имеет право не ограничивать себя в эмоциях. Чонгуку сквозь пиксели передаётся счастье лучшего друга, и он не может не улыбнуться в ответ. Когда у близких всё хорошо, Чону тоже замечательно. — …а Хоупу очень нравятся мои тексты… — продолжает, стараясь не упускать детали. Каждый день на протяжении десяти с лишним лет дружбы они либо виделись лично, либо созванивались, чтобы поболтать на сон грядущий, но ещё ни разу не было такого, чтобы их разделяли тысячи километров, океан и семнадцать часов времени. Чонгук до безумия скучает, но не говорит об этом. Поэтому и в аэропорт не поехал провожать. Боялся, что Намджун, которого он за столько лет дружбы воспринимает как старшего брата, заметит покрасневшие от сантиментов глаза и в своей привычной манере начнёт беспокоиться, сбившись с настроя. Не мог Чон с ним так поступить, поэтому сослался на срочный вызов по работе, а старший сделал вид, что поверил. Чонгук подпирает щеку кулаком и отпивает глоток холодного пива из банки. У него утро и очередной выходной. Неделя пролетает быстро за работой. У Намджуна темнеет за окном, но он всё равно живёт почти на сутки медленнее. Сидит на полу у дивана, прислонившись к мягким сидениям спиной, весь такой загоревший от жаркого солнца города ангелов и с белоснежной улыбкой, а Чон гонит тревожную мысль на задворках. Жизнь меняется, события сменяют друг друга калейдоскопом, но одно остаётся неизбежным — периоды, когда Чонгук остаётся один. Детство было странным и сумбурным. Пока другие мечтали о новых игрушках или киндере сюрпризе, Чон складывал ладошки, лёжа в кровати, и молился, чтобы родители во время очередной ссоры случайно не поранили друг друга. Вздрагивал каждый раз, когда слышал за стенкой грохот от отцовского кулака или запущенного в порыве злости предмета. Он с замиранием сердца прислушивался к каждому шороху, когда голоса стихали, и боялся вылезать из-под одеяла, увидев лица родителей, их беспомощные попытки быть семьёй и злые слёзы от непонимания. Они просто были слишком молоды для такой ответственности как семья. Вот и вся проблема. Маме было всего двадцать, когда родился Чонгук, отцу — двадцать пять. Может, в детстве, когда тебе самому семь с хвостиком, кажется, что это много, но на деле, когда догоняешь по возрасту, понимаешь, что нет, не много. Ничтожно мало. Все хотят эту сказку про первый раз и на всю жизнь, чтобы влюбился, и эта любовь была до самого гроба, но они забывают взять в расчёт цену, которую приходится за любовь платить. Это ведь не задача по алгебре про то, за сколько можно от пункта А дойти до пункта Б. В реальности жёстче: сопротивление воздуха, направление ветра, погодные условия, физическая подготовка, попутчики и случайные прохожие, пролетающие мимо птицы, светофоры на перекрёстках и в первую очередь личная заинтересованность в результате. Кто-то борется за человека, а кто-то за саму идею быть с кем-то. Чонгук взрослел вместе с родителями. Все взлёты и падения наблюдал, каждую ссору слышал, каждую улыбку разделял. Он наивно полагал, что любовь бывает только такой — горячей, громкой, болезненной и хаотичной. Сегодня ты громко смеёшься вместе с родителями над какой-то несмешной комедией по старенькому ноутбуку, а завтра давишься слезами, зажимая рот ладошкой, пока за стенкой снова крики. Вот такая и жизнь. Он был один в своей семье, но появился Намджун, который от этого одиночества избавил. Сначала было не по себе. Новый друг раздражал, потому что врывался в личное пространство, постоянно куда-то на выходных вытаскивал, много говорил о себе и спрашивал о Чоне. Это было странно. И немного боязно — вот так взять и открыться чужому человеку? А если предаст? Если только притворяется, что ему интересно? Каким-то образом Ким вплёлся в его жизнь, стал одним из самых родных и близких, а сейчас, видя его таким счастливым на другом конце света, Чонгук по-эгоистически просит Вселенную сжалиться над ним и отмотать время в тот момент, когда лучший друг:
Чонгук даже на некоторое время успевает забыть про Чимина и отбросить ненужные мысли в сторону — работа имеет свойство затягивать. На нём ежедневно патруль выделенной территории с напарником, пара дежурных арестов и помощь старшим инспекторам, а вечером заполнение ведомостей и прочей чепухи на рабочем компьютере. Их вторая встреча случается спустя несколько дней после разговора с Намджуном. Снова лифт, снова маска и кепка, небольшой рюкзак и неловкое молчание. Только без пушистиков — вместо поводка Чимин, едва волоча ноги, тащит в руках большую прямоугольную коробку в плотном картоне без надписей, в очередной раз порождая вопросы одним своим видом. Чонгук, уставший после работы, услужливо придерживает двери лифта и отходит в сторонку, чтобы его не задело. — Спасибо, — слышит приглушённое и кивает, решая обойтись сегодня без лишних слов. Чимин, кажется, и не замечает его. Ставит коробку на носки кроссовок и опускает взгляд на собственные пальцы, теребящие край оторванного скотча. Они доезжают до четвёртого этажа за несколько секунд, и Пак ещё долгие полминуты пытается вытащить коробку из лифта, вспоминая, как именно взял её, что смог донести до парадной. Чонгуку бы пройти мимо и домой, не влезая в чужую жизнь. Его же предупредили и настоятельно попросили. Но что-то в его голове в очередной раз срабатывает неправильно — он, почти дойдя до квартиры, слышит тихое кряхтение и жалкие попытки донести это нечто в коробке. Секунда колебания, и ноги уже несут в сторону застрявшего Чимина. Тот и словом обмолвиться не успевает, когда коробку из его рук забирают и с завидной лёгкостью поднимают. Полицейская академия, работа и спорт, с которым было сопряжено школьное время, дарят такие возможности, как подняться по лестнице без одышки или, например, взять коробку весом максимум в десять килограмм, не прилагая особых усилий. Были гантели потяжелее. — Не надо… — растерянно бубнит Чимин и остаётся проигнорированным. Чонгук, подхватив коробку за края, несёт её в сторону четыреста сорок первой квартиры и останавливается у закрытой двери, терпеливо ожидая, когда спохватившийся Пак подбежит и введёт код на замке, прикрывая ладонью. Дверь пиликает и открывается, Чон, не заходя за порог, осторожно опускает посылку и направляется в сторону четыреста сорок второй, когда его окликает неуверенный голос: — Спасибо. Он не оборачивается, даже не останавливается, словно делает вид, что не услышал. Просто идёт к себе, набирает код и закрывает за собой дверь, оставив Чимина в оглушающей тишине и с громко бьющимся сердцем.:
— Мама… боже, ну зачем так пугать? — Чонгук раздражённо достаёт из кармана пачку сигарет и выуживает одну, прикусив губами кончик. Параллельно с этим зажимает плечом телефон и слушает женский голос, пытающийся его успокоить. Вот только ни черта не выходит. Он уже многое успел придумать, когда посреди смены ему написал папа в своей излюбленной лаконичной манере: «Мама в больнице. Позвони». Сокджин едва удержал его от поездки в Кёнги к родителям, приведя в чувства и сказав прежде всего послушать отца и просто позвонить. Оказалось, мама неудачно упала, сломав ногу, когда спешила спуститься по лестнице, не дождавшись лифта. Чонгук мысленно выдохнул. Не авария, не нападение, не кома. Наученный опытом работы разум рисовал ужасные предположения, от которых до сих пор не отмахнуться. Сигаретный дым срывается с губ блёклым облаком и растворяется в синеве ясного неба. Середина дня и смены, желудок урчит от голода, а горечь от Camel оседает на языке. Зато успокаивает. — Со мной всё хорошо, малыш, — ласково журит мама, незаметно потирая большим пальцем гипс на левой ноге. — Я ещё дня два полежу в больнице, пока Хонги в разъездах, но потом переберусь домой. — Он же только уехал, — хмурится Чонгук. Несмотря на то, что он уже давно не живёт с родителями, всё равно в курсе всех их событий. У них семейный чат в какао, куда мама с папой пишут о поездках и своих планах. — Через неделю только приедет. Как ты собираешься до дома добираться на одной здоровой ноге? — Такси возьму, — бубнит. — И что ты со мной как с ребёнком говоришь? Думаешь, я не в состоянии о себе позаботиться? Чон вздыхает. У них отношения никогда не были как у всех. Взрослели вместе, говорили друг с другом на равных. — Тебе будет очень тяжело одной. Даже просто душ принять или сходить в магазин, — устало продолжает, пока в голове возникает идея. Он ведь отпускных накопил кучу, да и начальство не будет против, Сокджин же вышел на работу, значит, за двоих пока поработает, а повышение… всё равно Чонгуку это не нужно. — Я приеду. — У тебя работа, — мама привстаёт на больничной койке и крепче держит трубку. Чонгук делает последнюю затяжку и выбрасывает окурок в ведро, глубоко выдохнув. За все годы своей жизни он пусть и не обрёл её смысл, но зато выстроил свои морали, пошатнуть которые не сможет никто, как бы ни пытался. Семья превыше всего — первая и самая важная из них, поэтому Чон, шмыгнув носом от холодного ветра, произносит: — Подождёт.:
Чонгуку требуется день, чтобы всё решить. Сразу после разговора с мамой он идёт к начальству с заполненным бланком о внеплановом отпуске за подписью и получает её спустя короткие десять минут разговора, а уходя, игнорирует тихое, но достаточное для того, чтобы быть услышанным: «Жаль». И этим словом его описывал, наверное, каждый, кто знал Чона чуть больше, чем просто знакомого. Жаль, что не подал на спортивную стипендию. Жаль, что не пошёл в математический класс. Жаль, что не захотел быть старостой. Жаль, что остался в армии. Жаль, что не захотел повышения. Если подумать, жизнь даёт миллионы возможностей, их нужно только разглядеть и не бояться. Чонгук не боится. Наверное. Его устраивает его жизнь и тот неторопливый темп, в котором она движется. Зачем идти куда-то выше, когда и на этом уровне всё хорошо? Зачем стараться, если не понимаешь, чего ради? «Зачем ты живёшь?» — порой шепчет разум. «Назови хоть одну причину прожить ещё один день», — подхватывает апатия. «Ради чего мне биться?» — добивает сердце. Чонгук не может ответить, но всё равно спешит домой, по дороге бронируя билет на поезд. Берёт самый ранний рейс и по приезде домой сразу достаёт из глубин шкафа дорожную сумку, куда кидает вещи, ноутбук и ванные принадлежности. Он долго не может уснуть из-за дурацких, никогда не замолкающих мыслей, и засыпает почти под утро, но всё равно открывает глаза за несколько минут до будильника и легко поднимается с кровати, шаркая босыми ногами в ванную. Он приходит на кухню, проверяя холодильник на предмет хранения продуктов, которые испортятся в течение трёх недель, но не находит ничего кроме четырёх банок пива, стоящих в ряд посередине полки, и одинокого яйца на дверце, которое и жарится на скромный завтрак перед выездом. Сборы занимают всего полчаса: квартира чистая (словно в ней никого и не было), посуда вымыта, вещи сложены, на голову кепка, чтобы не пекло солнце, поверх летней футболки ветровка, в одной руке ключи от машины, которая в ближайшее время будет стоять на подземной парковке, в другой — сумка. Замок пиликает, закрыв дверь, и Чонгук молча проходит к лифту. Но останавливается, когда слышит очень тихое звучание пианино. Сначала думает, что показалось, но звук как будто нарочно нарастает, и Чон, позволив себе немного задержаться, подходит к четыреста сорок первой, прислушавшись. Прикрывает глаза. Негромкая, чтобы не разбудить соседей ранним утром, но всё равно слышимая из-за тонких стен игра создаёт какое-то особенное настроение и выдворяет мрачные мысли из головы. Явно не игравшие раньше пальцы перебирают клавиши, не всегда попадая по нужным, отчего Чимин фальшивит, но отчаянно старается довести мелодию до конца. Она несложная, но всё равно красивая. По крайней мере Чонгуку нравится. Спокойная, размеренная и до безумия печальная. Хочется присесть, съехав по стене вниз, и слушать, как поёт музыкальный инструмент. Чон так и делает. У него есть в запасе пятнадцать минут, так что торопиться некуда. Он тихо оставляет рядом сумку и, натянув козырёк кепки пониже, кладёт руки на прижатые к груди колени, положив на них подбородок. Из окна площадки льётся рассеянный свет весеннего солнца, мягко освещая часть светлой плитки, а Чонгук, вслушиваясь в неловкую мелодию, чувствует такое необычное спокойствие, что забывает про время и свой ранний рейс. Он наблюдает за пылинками в солнечных лучах и невольно представляет себе, как Чимин там, за стенкой, перебирает клавиши, сосредоточенно следя за правильностью нажатия. Воображение рисует раскрытую нотную тетрадь на пюпитре и тёмные глаза, внимательно читающие музыку с пожелтевших листов. Чонгук даже в мыслях натыкается на маску и кепку и тихо вздыхает. Ему бы хотелось узнать, как Чимин выглядит. Он десятки раз видел его в холле и дважды в лифте, запомнил низкий рост, маленькие пальчики, вечно теребящие что-то, что попадается под руку, и ореховые глаза, лишь мельком показавшиеся из-под чёрной кепки. Он даже помнит, что Чимин ходит примерно в одном и том же: расстёгнутая куртка с футболкой, просторные штаны и спортивные кроссовки. А ещё рюкзак на спине. Встреть Чон его на улице, принял бы за обычного школьника. Интересно, как выглядит Чимин без маски. У него наверняка маленький нос и есть щёчки. А губы тонкие или полные? Такие же бледные, как и выглядывающие из длинных рукавов руки, или розоватые, нежные? Чонгук ловит себя на этой мысли и напряжённо смотрит в одну точку. Чимин не любитель заводить новые знакомства. Печальная и нерасторопная мелодия приобретает скорость, к спокойному перебиранию клавиш присоединяется красивое звучание. Кажется, это называется аллегро? Чон слушает, как нарастает темп, как одновременно по бело-чёрным клавишам бегают обе руки порой точно, порой не очень нажимая нужные, и в какой-то момент игра резко обрывается. Снова спокойная игра и… тишина. Она молотом ударяет по голове и заставляет вернуться в реальность. Чонгук смотрит на время и понимает, что просидел вместо положенных пятнадцати минут около получаса. Шикает себе под нос и резко поднимается, пробегая мимо лифта. Вот теперь он опаздывает.:
— Отойди от плиты, чудовище! — Мама! — Чонгук шипит, когда его со всей силы шлёпают рукавичкой по заднице, и отпрыгивает в сторону. Мама выглядит так себе: маленькая, с огромным гипсом до колена и раздражением вперемешку со смехом в глазах. Она опирается одной рукой на столешницу и подпрыгивает к плите, на которой до этого сын готовил молочную кашу. — Иди в комнату, — сводит брови Чон. Зачем он вообще приехал, если эта сильная и независимая женщина бубнит на каждое его действие, говоря: — Я сделаю лучше. И не указывай, что мне делать! — возмущённо добавляет и швыряет в опешившего сына скомканным полотенцем. — Я не собираюсь есть эту жижу на завтрак. — Тогда давай закажем доставку, — легко соглашается Чонгук. Он знает, что готовит так себе, но всё равно домашняя еда же полезнее для выздоровления? Он хотя бы попытался. — Слишком долго, — парирует Соён. — Я дала тебе сорок минут на приготовление завтрака, а ты испортил мне молоко и манную крупу. Что это за комочки вообще? — морщится, зачерпнув бурлящую кашу ложкой. Чонгук обиженно хмыкает, поднимая с пола вафельное полотенце. — Я люблю с комочками, — бурчит и всё же отходит в сторону. Только следит, чтобы мама не поранилась и не упала. Соён не успела до конца осознать, что сказал сын во время их небольшого телефонного разговора, потому что ещё пребывала в лёгком шоке от случившегося, а потом просто забыла, когда ей позвонил муж, а за ним её мама и сестра. Вечер в больнице она провела за созвонами с родственниками и улаживанием рабочих вопросов, а утром не успела толком позавтракать больничной кашей, когда в палату вошёл Чонгук с дорожной сумкой на плече. Удивилась? И да, и нет. Знала, что Чонгук обязательно приедет, но не думала, что так скоро. Соён, конечно, отчитала его за беспечность ради приличия, но в глубине души была безумно тронута этим поступком. Муж из Сеула не приехал, а сын из Пусана примчал первым рейсом. Разница воспитания или степени привязанности? Слишком тяжёлые вопросы для раздумий с утра пораньше. Она быстро исправляет манную кашу, пока Чонгук под её чутким руководством чистит бананы и добавляет их в кастрюльку, а потом накрывает на стол вместе с купленным вчера пирогом с вишней. Он помогает маме добраться до столовой, сажает на притащенное из гостиной кресло, чтобы было удобнее, и садится напротив. Самому есть несильно хочется, а вот наблюдать за завтракающей мамой успокаивает. Он так давно не был дома, но по ощущениям кажется, что и не уезжал вовсе. Каждая мелочь лежит на том же месте, как и когда Чонгук уезжал в другой город. Здесь уютно: на стенах фигурки из-за границы и семейные фотографии в рамках, на холодильнике куча пёстрых магнитов и приклеенных записочек, на столах вазы с сухоцветами, свечи и какие-то непонятные фарфоровые статуэтки. В гостиной вдоль стен стоят стеллажи, забитые разными книгами, на диване разноцветные подушки и клетчатые пледы, и даже на кухне серость гарнитура разбавляют цветастые вафельные полотенца и рейлинг с силиконовыми лопатками. Куча мелочей, которые и незаметны на первый взгляд, а Чонгук вам скажет, что заметны и ни черта это не мелочи. Потому что в его квартире на холодильнике нет ни одного магнитика, вместо вафельных полотенец у него рулон бумажных, на диване нет подушек и клетчатых пледов, а стены девственно чистые, без единого вбитого гвоздика или хотя бы маленького постера. На полках его стеллажей только книги, никаких статуэток, и даже в спальне вместо множества подушек всего две стандартные, лежащие поверх серого одеяла. В его квартире настолько одиноко, что присутствие человека внутри кажется странным. Здесь всё иначе. Годами создававшийся уют, который говорит о том, что вот тут, в этом одноэтажном домике с черепичной крышей, живёт семья, и она через многое прошла, прежде чем обрести покой и все эти мелочи. Чонгуку этот путь только предстоит, но, честно говоря, он этого не хочет. В отношениях ведь тоже нужно стараться и вкладываться, просто валюта другая. Не деньги, а собственные чувства. В этом плане всё тоже ровно. Сердце по-прежнему монотонно стучит, ладони не потеют, глаза не бегают, нутро не трепещет. Чонгук порой думает, что его кто-то нагло обокрал. Забрал из души искру и исчез, растворившись в воздухе, а Чон так и остался одиноким и бездушным. Соён замечает, что сын не ест, и мягко толкает в голень здоровой ногой под столом. — Остынет и будет невкусная, — говорит, кивая на тарелку. Чонгук выныривает из своих мыслей и берёт ложку. Мама не спросит, что с ним не так. Она пыталась раньше, не понимая, почему ребёнок перестал улыбаться как раньше, заводила душевные разговоры, просила открыться и рассказать, в чём проблема, что случилось, почему закрылся, но в конечном итоге всё оборачивалось ссорой, в которой участвовала только она сама. Чонгук молча слушал и не возражал, а потом, когда Соён обессиленно замолкала, уходил, оставляя после себя жгущую сердце дыру. Она понимала свою ошибку. Невозможно доверять родителю на все сто процентов, когда тот предаёт тебя из раза в раз. Они с Хонги старались обеспечивать сына, как могли, параллельно строили бизнес и пытались реализовать себя как людей, не собираясь ставить на себе крест в какие-то двадцать и двадцать пять. Они ругались по каждой мелочи, но всегда (нет) делали это не на глазах ребёнка, выгоняя его в свободную комнату, словно за стенкой он их не услышит. Кричали друг на друга, плакали, один раз развелись, но спустя мучительные полгода, которые особенно отпечатались в памяти девятилетнего Чонгука, сошлись снова, решив, что смогут начать заново, попробовать построить семью. С тех пор стало хуже. Любая мелочь влечёт за собой спор, спор порождает ссоры, а в ссорах неизбежно мелькает страшное для ребёнка слово «развод». Оно стало настолько обыденным, что въелось в их рутину наравне с пожеланием доброго утра и хорошего дня. Когда Чонгук оставался наедине с мамой, то слушал, как ей тяжело с отцом, как он разрушил её жизнь и не дал ей стать человеком. Когда Чонгук оставался наедине с папой, то слушал, как ему тяжело с матерью, как она разрушила его жизнь и не дала стать ему человеком. И всегда он — ничего не понимающий ребёнок, глаза которого наливались слезами каждый раз, когда кто-то повышал голос, — был для них если не психологом, то предлогом сказать что-то плохое в адрес друг друга. «Он такой тихий, потому что ты постоянно орёшь». «Он ничего не хочет от жизни, потому что его мать сидит дома!». «Он не приезжает домой, потому что ты постоянно кричишь». Он ничего не хочет, потому что не видит смысла.:
— Стой, сука! — слова рваными потоками срываются с губ, пока в лицо бьёт жёсткими каплями ливень. Идиотская погода, идиотский день, идиотский придурок, решивший, что сможет сбежать. Горло саднит от холодного воздуха, видимость почти нулевая, а ноги скользят по лужам на шершавом асфальте. Чонгук бежит изо всех сил, не упускает из виду мелькающую футболку-поло синего цвета и рукой даёт знак бегущему позади напарнику. Сокджин, сходу поняв, сворачивает с улицы и огибает маршрут по закоулкам, а Чон ускоряется до онемения в мышцах, настигая паршивца. Ему от силы можно дать двадцать, лёгкие наверняка чистые и по физре твёрдая пять, потому что выносливости не занимать. Бежит налегке, как будто утром в ясный день решил размяться, а не удирает от двух полисменов, подозреваемый в убийстве. Чонгук никогда не делает поспешных выводов, но конкретно сейчас он уверен в виновности обвиняемого, ибо тот даже не попытался пробормотать: «Здесь должна быть какая-то ошибка. Я не виноват», — а сразу дал дёру, пока полицейский возился с наручниками. Полторы недели в родительском доме сейчас кажутся настоящим раем. Папа приехал спустя неделю после Чонгука, и оставшийся отпуск они провели втроём. Родители поссорились всего один раз и то не так, как раньше. Хочется верить, что с годами их отношения становятся лучше и приходит понимание, но Чон не строит надежд — он уже давно сепарировал от них, и вообще их личная жизнь его не должна касаться. К этому выводу они пришли к совершеннолетию сына. Полмесяца спокойствия, обычные задержания алкоголиков и шумных дебоширов, а сейчас — лёгкие в кровавые ошмётки и колющая боль в промокших насквозь ногах. Отросшие волосы лезут в глаза, закрывая обзор, а сердце колотится как бешеное. Ещё немного, и он упадёт к чертям собачьим, испустив дух. Чонгук прикрывает один глаз и сглатывает боль в горле, делая последний рывок. Чёртов устав не позволяет стрелять на поражение, когда жизни не угрожает прямая опасность. Кобура на поясе хранит Smith & Wesson model 60 со всего тремя пулями. Абсолютно бесполезный агрегат в их стране, который только прибавляет полкило веса при беге. Чон отталкивается сквозь судорогу и буквально набрасывается на парня, придавив к земле. Он не успевает толком среагировать, зато пацан отличается отменной скоростью — быстро освобождает руку, вдарив кулаком по челюсти до мерцающих звёздочек. Чонгука ведёт в сторону от мощности, но он берёт себя в руки, а Дона Чжухвана прикладывает головой о колено так, что тот шипит от боли, на секунду потерявшись. Он пытается врезать ещё раз, но промахивается, полисмен бьёт в живот, вынуждая согнуться пополам с кряхтением, и, прижав своим весом к царапающему асфальту, вытаскивает наручники: — Дон Чжу… — договорить не успевает — вовремя замечает блеснувшее в свете уличного фонаря лезвие и отпрыгивает назад в сантиметрах от ножа. — Блять! — Иди нахуй со своим кодексом! — кричит Чжухван и делает резкий выпад с ножом. Чонгук достаёт свой несчастный смит и направляет дуло на преступника. Сейчас он должен действовать строго по правилам: трижды попросить опустить оружие, сделать предупредительный выстрел, нажав на спусковой крючок, снять с предохранителя, снова повторить требования и, прицелившись в ноги, выстрелить, при этом не задев самого преступника. Но сегодня у Чонгука не так много терпения, а разбитая губа и синяк, планомерно образовывающийся на скуле, действуют не в пользу Чжухвана. Парень тяжело дышит и не отводит взгляд от дула. В венах адреналин кровь заменил, а в глазах полицейский безумный блеск замечает. Так смотрят люди, которым нечего терять. — Ты не выстрелишь, — слишком самоуверенно произносит Дон, и, чёрт возьми, как же он прав. Взгляд Чона темнеет, мышцы напряжены до предела, пока он мысленно зовёт Джина. Приди ты уже и помоги, твою мать, иначе следующим, на кого нацепят наручники, будет сам Чонгук. — Не беси меня, — рокочет сквозь шум непрерывного ливня. — Тебе только одна дорога открыта. В тюрьму, — выплёвывает, встречая самодовольный оскал. — Нужно уметь брать жизнь в свои руки, — насмешливо произносит и срывается с места с ножом в руке. Чонгук долго не думает — стреляет, забив на устав, и с точностью попадает по лезвию, триста пятьдесят седьмым магнумом на скорости около восьмисот метров в секунду выбив нож из руки. Чжухван вздрагивает от громкого хлопка и роняет оружие. Он не успевает прийти в себя, когда Чон, схватив за вытянутую руку, перекидывает через себя спиной на землю и, толкнув ботинком в бок, переворачивает на живот, сразу цепляя наручники. — Отвали! — кричит Дон, извиваясь, пока на нём сидит полисмен, закрепив металлические браслеты, за что получает по роже. Это уже лично от Чонгука. — Дон Чжухван-ши, вы имеет… — Заткнись! — перебивает, надрывая глотку. Сокджин выбегает из-за угла. — Заткнись! Я не виновен! Она сама! Эта сука меня вынудила! Шлюха! Чонгук хмурится и напряжённо следит за накатившей истерикой. Чжухван резко затихает и что-то судорожно шепчет себе под нос, то улыбается, то снова злится, теребит свои пальцы за спиной, трясёт запястьями в попытках снять наручники и кричит, вопит, ревёт, вгоняя полисменов в лёгкий ступор. — У него какое-то расстройство? — буднично спрашивает Чон, поднимаясь с мокрого асфальта. Сокджин подходит и забирает пойманного Дона, потянув в сторону машины. — В его досье что-то такое было, — отвечает, когда затаскивает притихшего Чжухвана на заднее сиденье. Чонгук занимает водительское место и заводит двигатель, пока Сокджин садится рядом. Старший обеспокоенно смотрит на лопнувшую губу и струйку крови на подбородке, Чон только глаза закатывает, резко выруливая в сторону участка. Бесит его всё, блять. — Почему так долго? — И в миг Сокджину становится не жаль напарника. — Позвонили. Чонгук возмущённо цокает. — Ты на звонок остановился ответить, что ли? — А если бы тебе позвонила беременная жена, ты бы не ответил? — раздражённо бросает Ким и заставляет притихнуть. Они оба вышли не в свою смену из-за экстренного вызова, разница только в том, что у Сокджина помимо работы есть семья и личная жизнь, а у Чонгука три банки пива в холодильнике. Чжухван на заднем сидении резко вскрикивает и со всей дури пинает водительское сиденье, что Чон от неожиданности пугается, намертво вцепившись в руль. Джин шикает. — Выпустите меня! Выпустите! Отпустите, ублюдки! Отпустите! — кричит, начиная безостановочно пинаться, ёрзает на сиденье, путаясь в ремне безопасности, а у Чонгука с каждым криком нерв по одному отмирает и глаз начинает дёргаться. — Суки! Он больше никогда, слышите, никогда не выйдет в свой выходной.:
Тело запоздало ломит от внеплановой ночной пробежки под дождём: ноги как ватные, в голове туман, а в венах вместо крови течёт желание побыстрее добраться до кровати и поспать. Этот день так красиво начинался: в полдень, без будильника, вкусный завтрак в кафе напротив дома и прогулка на свежем воздухе в весеннем парке, где земли почти не видно из-за нежно-розовых лепестков цветущей вишни. С потеплением Чонгук решил вернуть в свою ежедневную рутину утренние пробежки для поддержания выносливости, но он не думал начинать так резко. Вечером он почти заснул, когда его срочно вызвали на работу из-за того, что двое полисменов заняты другим задержанием в противоположном конце города. Домой Чонгук возвращается ближе к одиннадцати, насквозь промокший, до одури уставший и злой, с синяком на скуле, разбитой губой и носом — пока вёл этого ебанутого в полицейский участок, стал жертвой очередного приступа психоза, получив в нос затылком. Кровь ему остановили, но на этом помощь закончилась, потому что Чон сказал, что дома разберётся сам и видеть участок до понедельника не хочет. Футболка неприятно липнет к мокрому то ли от дождя, то ли от пота телу. Дождь закончился аккурат, когда Чонгук приехал домой, и у него даже сил не осталось на то, чтобы возмутиться. Он просто заходит в парадную, жмёт на кнопку лифта и в блаженной тишине поднимается на четвёртый этаж. Ровно до того момента, пока двери не открываются. Чон морщится от криков знакомой ему аджумы и обречённо вздыхает, двигаясь к своей квартире. Усталость как рукой снимает, когда картина предстаёт перед ним полностью: средних лет, безумно надоедливая та самая соседка-сука, которая кричит на Чимина с маленьким белым шпицем в руках. Последние упомянутые похожи друг на друга как две капли воды. Испуганы. — Хватит таскать этих шавок в дом! — продолжает госпожа Шин, размахивая руками. Она стоит в домашнем платье с повязанным спереди фартуком, пока на одной руке бледно-жёлтая перчатка, местами окрашенная красным перцем, и сотрясает воздух своими беспочвенными обвинениями. — Я уже устала слушать, как они орут по ночам через стенку! — Н-но я не оставляю их на но… — Ты уже надоел мне со своими собаками! — Шин вообще не волнует, что лопочет мальчишка. Для неё любой человек младше заведомо считается глупым и безнадёжным. Их надо учить жизни. — Я заснуть не могу из-за них! Готовить не могу! Даже фильм не слышно! — Так сделайте погромче, — раздражённо произносит Чонгук, привлекая к себе внимание. Чимин переводит на него взгляд и округляет глаза: промокший под дождём, с синяком на лице, разбитой губой и ваткой в припухшем носу. Пак приоткрывает рот и сразу захлопывает, не зная, что делать. Такого Чонгука он ни разу не видел за все два с половиной месяца проживания. Шин по началу теряется от резкого тона, но приходит в себя, готовая обратить гнев на первого попавшегося. Насупливается и смотрит в упор, но не встречает ожидаемой реакции: Чонгук её не боится и глубоко не уважает, потому что своё лицо она потеряла несколько лет назад. Её вообще весь корпус ненавидит, просто большинство делает это тихо ввиду возраста женщины. Чона это особо не волнует. Хочешь, чтобы тебя уважали? Соответствуй, чёрт возьми, а не прикрывайся годами. — Да как ты смеешь так со мной разговаривать?! — бесится, надвигаясь в сторону Чона. Чимин вздрагивает, испугавшись, делает было шаг, чтобы остановить аджуму, но Чонгук одним взглядом просит не вмешиваться, а сам строгим, не терпящим возражений тоном произносит: — Госпожа Шин, если вы продолжите разводить шум в местах общественного пользования, вам будет предъявлен штраф в размере тридцати тысяч вон за нарушение закона о тишине. Если, — продолжает, когда Шин порывается возразить, — если вы окажете какое-либо сопротивление офицеру полиции, я задержу вас и мы продолжим разговор в участке. Вы хорошо подумали? — заканчивает устало, посмотрев на женщину. Ему правда просто хочется домой. День слишком длинный, погоня слишком долгая, боль слишком острая. А ещё хочется есть, а доставки почти все закрыты. Шин хмурится, обдумывая свои действия, и в конце концов сдаётся. Она не настолько сильно злится, чтобы грызться с полицейским, поэтому шаркает в резиновых тапочках домой и захлопывает за собой дверь. — Ура, — закатывает глаза Чонгук и натыкается на по-прежнему стоящего посреди холла Чимина. Тот держит в руках притихшего шпица и продолжает бегать глазами по синякам и ссадинам на лице. — Вы в порядке? — невольно вырывается. Чон подходит ближе и встречает неуверенный кивок. — Не обращайте на неё внимания. Эта женщина из пальца высосет предлог с кем-то пособачиться. Пак себе не изменяет: чёрная медицинская маска и кепка с серым козырьком. Для него всё вообще очень сумбурно вышло: Сонмуль из-за маленьких лапок устал на прогулке, поэтому они вернулись в квартиру, где малыш поспал, пока Чимин работал на ноутбуке, до самого вечера. После подошло время возвращать щенка хозяину, а они договорились встретиться у второго корпуса их жилого комплекса в одиннадцать. Только Пак вышел, как на него набросилась эта женщина, обвиняя во всех смертных грехах. Он растерялся и, наверное, если бы не Чонгук, так бы остался стоять, выслушивая не заслуженный поток бранных слов в свой адрес. Чонгук видит замешательство в ореховых глазах и вспоминает о своём внешнем виде. — Спокойной ночи, — выдавливает и движется к квартире. — Постойте, — Чимин останавливает одним словом. — Подождите минуту, — просит и, опустив Сонмуля на пол, шарит рукой в рюкзаке, вытащив какой-то тюбик. Чонгук внимательно следит за тем, как к нему подходит сосед и протягивает заживляющую мазь, пальчиком указав на лицо. — Она хорошо помогает, — тихо произносит. Их руки соприкасаются всего на секунду, но Чонгук успевает почувствовать, что кончики пальцев у Чимина холодные, совершенно лишённые тепла, зато мягкие и приятные на ощупь. По телу мурашки проходят от контакта, а ещё зоркий взгляд цепляется за светлые шрамы на ладонях, словно порезы от стекла. Чимин вкладывает мазь в протянутую руку и отходит, на прощание пробормотав: — Спасибо.:
Чонгук однажды видел такие шрамы. Помнит, как именно они появляются на коже запястий и ног не понаслышке: они кривоватые и тонкие, как если порезаться бумагой, но их расположение сразу отметает такие предположения. Сначала давишь несильно, просто, чтобы понять, зачем это делают другие, смотришь как завороженный на то, как кожа белеет по мере нажатия, как опасно натягивается под давлением лезвия, как покрывается мурашками от холода. Пытаешься понять, есть ли среди чувств то самое, которое заставляет жить, а потом… разочаровываешься. Тычешь кончиком металла прямиком на светло-зелёную линию, в которой кровь течёт, но ничего кроме малого физического дискомфорта не ощущаешь. Нет страха, а страх — главный стимул жизни. Мы не хотим умирать, потому что боимся оставить то, что у нас есть, боимся того, что ждёт нас дальше. Каждый день ты открываешь глаза и наивно думаешь, что так будет всегда. Соскребаешь сонного себя с кровати, завтракаешь, собираешься на учёбу или работу, коротаешь там время и возвращаешься домой, без задней мысли продолжая жить и жаловаться. В моменты, когда холод кухонного ножа находится в паре миллиметров от вены, мысли меняют направление. Это ведь так просто — надави посильнее и всё. Больше не будет скучных уроков и душных начальников. Больше не нужно по утрам толпиться в автобусах, а вечерами жалеть, что опять вернулся домой, когда стемнело. Одно лёгкое движение, жжение, концентрирующееся на левом запястье, горячая боль, растекающаяся по всему телу, а спустя некоторое время — пустота. У Чонгука на левой руке поверх шрамов выбиты чернилами рисунки. Он знает, что такое чесать кожу до крови и оставлять уродливые борозды, покрывающиеся склизкой корочкой по мере заживления, но у него эти следы давно исчезли после того, как он съехал от родителей. Чимина можно легко назвать застенчивым, его поведение тому подтверждение: замкнутый, молчаливый, но не грубый в действиях. Он вряд ли поздоровается в ответ, но всегда уважительно кивнёт или поклонится старшим, придержит дверь и отойдёт в сторону, чтобы не загораживать проход. Чонгук думал, что Пак ещё просто не адаптировался к новому жилью и соседям, сейчас же его точка зрения в корне поменялась. Он достаточно проработал полицейским и видел самых разных личностей. Были бешеные, балансирующие на грани безумия и не понимающие своего состояния, были отчаянные и борющиеся за свои принципы, за своих людей, за свои идеалы. А были те, в глазах которых ничего кроме пустоты невозможно разглядеть. Самый пугающий по мнению Чона тип людей. Они никогда не скажут, что сделало их такими, но хватит одного взгляда, чтобы понять — нечто ужасное, что не смягчится со временем и не затянется, оставшись бледной полоской на душе. У Чимина глаза, цветом похожие на скорлупу ореха, они настолько тёмные, что зрачок почти сливается с радужкой. Оттенок тёплый, а во взгляде сквозит холод. От такого мурашки по телу и покалывание в ладонях. А ещё его руки испещрены мелкими шрамиками, которые очень сложно назвать старыми. У Чонгука появился ещё один вопрос: это и есть причина, из-за которой Пак носит кофты с длинными рукавами, натягивая их на самые кончики пальцев? Что же находится на запястьях, предплечьях, плечах? Там тоже эти следы тяжёлого прошлого или что похуже? Чонгук не пытается отмахнуться от потока навязчивых мыслей, знает, что бесполезно. Работа научила быть бдительным, а привычка наблюдать и анализировать сформировалась ещё в детстве. Он стоит перед дверью с номером четыреста сорок один в обычной домашней одежде: кирпичного цвета кофта и широкие бежевые штаны, за которыми совсем не видно резиновых тапок. На площадке сквозит от приоткрытой форточки — ночной воздух холодными потоками стелется по плитке и цепляется за голые ступни. Нужно просто постучать и забрать коробку Намджуна, которую Чимин случайно нашёл в шкафу. Просьба совершенно пустяковая, но отчего-то Чон не торопится. Перед глазами никак не исчезает показавшаяся из-за рукава ладонь. Мелочи для кого-то, а Чонгуку нагло хочется правды. Он не будет наседать, ему достаточно убедиться в том, что Чимину не грозит опасность. Всего лишь. Вздыхает и, размяв шею, нажимает на звонок. Стены в их корпусе тонкие, настолько, что можно услышать, как Пак торопливо шаркает ногами по паркету и щёлкает замками на двери, открывая. Опять в маске, но хотя бы без кепки. Чонгук пользуется возможностью: рассматривает вьющиеся в лёгком беспорядке каштановые волосы, чёлкой обрамляющие лицо, останавливается на одной особенно непослушной прядке, которая лезет в глаза и наверняка здорово мешает обзору. И вовремя отдёргивает собственную руку, когда в голове возникает мысль заправить волосы за ушко. Чимин держит в руках увесистую картонную коробку и молча ждёт, когда её заберут. Он-то знает наизусть вещи, которые привёз с собой, поэтому даже не открывал её, поняв, что та принадлежит арендодателю. Чонгук даёт себе несколько секунд, за которые успевает подметить, что даже домашняя одежда Пака выглядит так, словно он вот-вот выйдет на улицу: спортивные штаны, кроссовки (кто вообще ходит дома в кроссовках?), и футболка, поверх которой небрежно накинута олимпийка. Хотя, учитывая, что на нём маска, наверное, да, куда-то собрался. — Спасибо, — хрипит Чонгук, забирая коробку. Ему не хочется уходить так быстро, но Чимин никаких попыток остановить не делает, только тихо интересуется: — Болит? — кивнув на покрытую корочкой губу и вспухший нос. Глупо, конечно, ожидать, что всё заживёт за день, но Чон надеялся на это. Теперь каждый раз, когда смотрит в зеркало, возвращается в дождливую ночь и погоню за тем припадочным. — Мазь помогает, — хмыкает, бросив взгляд за плечо Пака. Из-за неудобной планировки почти ничего не видит. — Я могу вернуть её, если нужно. — У меня есть ещё, — отмахивается Чимин, сощурив глаза. Кажется, он улыбнулся? Или нет. Сложно разговаривать с человеком в маске. Между ними повисает неловкая тишина, но никто не делает попыток попрощаться или продолжить разговор: Чонгук стоит с коробкой в руках, Чимин задумчиво скользит взглядом по грубым чертам лица и синяку на скуле. Обычно на лице всё заживает быстро, но зато боль от ударов острее. Даже когда умываешься, можешь нечаянно задеть раздражённые участки кожи. — Это… на работе? — едва различимо шепчет. Они почему-то упорно избегают новой темы для обсуждения — когда Чимин написал Намджуну о найденной коробке, тот сказал, что Чон Чонгук (человек, которому еженедельно по вторникам приходит оплата за квартиру) живёт в соседней квартире и может её быстренько забрать. Сразу всплыла эта маленькая ложь об имени, а ещё появилось что-то, отдалённо похожее на стыд перед человеком, которого Пак, по сути, прямым текстом послал, сам того не зная. Чонгук ведёт плечом. — Издержки профессии, — он старается, честно, но проклятая маска не даёт покоя, поэтому Чон слишком опрометчиво задевает эту тему. — Вы, наверное, какая-то знаменитость? — встречает опешивший взгляд и поясняет. — Постоянно ходите в маске. Или это у молодых какое-то новое веяние в моде… Я далёк от современных предпочтений. Ему двадцать девять, но отставать от ежемесячно сменяющих друг друга трендов он стал ещё где-то в двадцать. Слишком много непонятных слов, вплетающихся в его язык. Он такое не любит, предпочитая старую добрую классику, поэтому связь с подростками потерял давным-давно. Чимин, словно застигнутый врасплох, бегает зрачками по карминной кофте, цепляется за светлые буквы на левом рукаве и скользит взглядом вниз, упираясь в кремовую плитку холла. Теряется и судорожно пытается придумать ответ, который бы звучал убедительно, по привычке пальцы заламывает, негромко ими хрустит и одним своим видом даёт Чонгуку ответ. — Неудачная шутка, — заключает полисмен и удобнее хватает коробку, умело меняя направление их односторонней беседы. Было бы неплохо, если бы его пригласили в гости или угостили чаем, как это обычно делают дружелюбные соседи. Или хотя бы спросили его имя приличия ради, но он же не дурак, понимает, что его компания не нужна, а в данный момент даже напрягает, просто вежливость (ли?) вынуждает молча топтаться в нерешительности завершить короткий разговор. Чонгук натянуто улыбается и уходит, бросив напоследок: — Спокойной ночи, Чимин-ши.:
Намджун тянет улыбку чеширского кота, когда видит Чонгука по видеосвязи. Их дружба давно перешла черту адекватности — видеть побитое лицо засранца как благословение судьбы, которая вместо хёна надавала за дерьмовый характер. Старший давно перестал переживать из-за производственных травм, потому что Чона забота бесит по умолчанию, а взбесившийся Чон бесит Намджуна. Чтобы эту адскую круговерть обойти, достаточно проще относиться к жизни и к синяку, плывущему по мягкой коже щеки. Ким испытывает в какой-то степени извращённое удовольствие, когда замечает припухший нос и губу. Так ему и надо. — Разве тебя не учили в академии самообороне? — открыто издевается, на что Чон закатывает глаза. Ладно, уж лучше так, чем «О господи боже как ты?! Сильно болит?! Бедняжка!». — Сам бы пробежал марафон ночью в дождь? — незамедлительно отвечает Чонгук, запрокинув в себя остатки пива из банки. В последнее время он часто пьёт, почти каждый вечер. Пора бы избавляться от этой привычки. — А как же мгновенная реакция? — Намджун продолжает в своей манере и подпирает щёки кулаками, удобнее устроившись на кровати. У него сегодня выходной и желание побыть в уютной квартире одному. А ещё он ждёт доставку из корейского ресторанчика напротив дома. Соскучился по родной кухне. — Физический интеллект? — Смотри поменьше боевиков с неубиваемыми стероидными качками, — немного обиженно бубнит Чонгук. У него вообще-то со спортом всё отлично, раз ему даже предлагали подать на спортивную стипендию в выпускном классе. Он знает, что Намджун просто шутит, но всё равно его раздражает это устойчивое мнение, что если ты полицейский, то значит неубиваемый. Ему столько раз прилетало во время задержаний, это что-то с чем-то: один раз в него со всей силы швырнули железным баком, и Чонгук, не среагировав вовремя, неделю ходил с эластичным бинтом на правом плече; был казус в первый год работы, когда он поскользнулся на крыше и упал с третьего этажа на жёсткие коробки, сломав ногу и упустив обвиняемого, которого потом перехватил Сокджин; или, например, злополучная пятница три года назад, когда задержанный оказался вооружён и открыл огонь по людям. В тот день в больницу привезли троих гражданских и полисмена с простреленным плечом, которое до сих пор ноет при непогоде. Такую жизнь тяжело назвать скучной. Чонгук смотрит на коробку, которая теперь лежит в углу его гостиной, и открывает последнюю банку пива. Внутри ничего интересного не лежит: старые, оставшиеся ещё со школьных времён тетради Намджуна с записями конспектов, какие-то учебники и книги, которые он так и не сдал в библиотеку, и небольшие блокноты на пружине, вдоль и поперёк исписанные кривым, совершенно нечитабельным почерком. Зная характер старшего, Чонгук коробку далеко убирать не будет: вполне вероятно, что тот позвонит как-нибудь и попросит сфотографировать страницы из книжек, вспомнив, что там начирканы какие-то важные строки. Будь это чиминовы школьные конспекты, язык бы не повернулся назвать их «старыми». Наверное, он закончил школу совсем недавно, лет пять назад максимум, быть может, даже сейчас он очно учится в ВУЗе на курсе так втором или третьем. Тогда выходит, что ему должно быть в районе двадцати дву… Так. Каким образом так получается, что все мысли, какие бы они ни были, рано или поздно возвращаются к соседу? Чонгук сводит брови на переносице и тяжело вздыхает. Невозможно. За прошедшие дни сложно посчитать, не сбившись со счёта, сколько раз он думал о Чимине. Эти рассуждения настолько незаметно вплелись в ежедневную рутину, что Чон заметил их, лишь когда остановился на минуту, задумавшись. Нужно сходить в магазин и купить продукты. Интересно, Чимин готовит сам или чаще заказывает доставки? Закончились чистые носки, надо бы стирку закинуть. Чимин дома тоже ходит в носках или всё-таки по-американски прямо в кроссовках? Надо выйти пораньше, если не хочу попасть в пробки. У Чимина есть права? Какого?.. Это так сказывается длительное одиночество? Видимо в вылазках на выходных по инициативе Намджуна был смысл или, может, Чонгук просто отвык жить сам с собой и без никого? Действительно без никого, когда тебя не приглашают выпить вечером в пятницу или съездить на новую выставку в центре города, когда в субботу и воскресенье ты двадцать четыре на семь предоставлен самому себе, тебе никто не звонит (разве что только в экстренных ситуациях), а в доме повисает настолько оглушающая тишина, что ты начинаешь прислушиваться к монотонному гудению холодильника и задаваться вопросом, всегда ли он так шумел или ты просто этого не замечал? Чонгук выбрасывает мусор по утрам и слышит неторопливую мелодию на (скорее всего) синтезаторе из четыреста сорок первой. Он возвращается домой из продуктового через парк и мельком замечает тёмную панамку и привычную маску на пол-лица, пока Чимин выгуливает очередного пёсика. Оставшись в пустой квартире, Чон прислушивается к тихо работающей технике в призрачной надежде услышать что-то помимо гудящего процессора от ноута или посудомойки. Может, ему хочется вновь услышать ту странную, но очень запоминающуюся мелодию в неловком исполнении соседа-одиночки, может, он наивно пытается обмануть самого себя, создав ложный образ присутствия кого-то в его жизни. Бывает, что одиночество становится невыносимым в моменты, когда понимаешь, что ты никому в мире не сдался. Никто с работы не вспомнит о тебе в выходной, потому что у каждого помимо этого есть другие жизни, никто из друзей тебе не позвонит, потому что заняты своими делами, и даже родители пишут время от времени, ведь ты сам от них дистанцировался. А чего ты хочешь, Чонгук? Ты ведь сам их всех оттолкнул, причём делал это намеренно, боясь приблизить к себе, открыться и вновь остаться разбитым и до ужаса уязвимым. Это был осознанный выбор, совершённый человеком, который поставил свой комфорт и свою безопасность выше остальных желаний. Пожинай плоды и наслаждайся одиночеством, его ведь не нужно бояться. Может, поэтому люди и убивают сами себя. Не от скуки, а от жестокого понимания, что миру без тебя будет лучше. Раз уж нет никакой пользы, смысла тоже нет. Снова лезвие ножа на запястье и холод металла на коже. Надави посильнее, проткни тонкий слой и позволь жизни покинуть твоё тело. Ты не справился с задачей — без искры не живут, а только существуют. Ничем не отличаешься от валуна у горной реки, ничего не чувствуешь, ничего не понимаешь, ни за что не цепляешься, а лишь попусту расходуешь кислород и занимаешь место, за которое кто-то отчаянно цепляется и борется. Собственные мысли пожирают рассудок. Чонгук не видит границы между собой и этим огромным, давящим чувством острой необходимости исправить положение вещей. Проблема только в том, что он не знает как. Ответ никто не говорит, мол, решай сам, а он понятия не имеет с чего элементарно нужно начать. Как исправить? Что сделать? Несильный толчок в плечо вырывает из головы, цветная картина мира возвращается, и перед глазами вновь выстраивается городское здание, первый этаж которого занимает известная кофейня города. Весна окрашивает нежно-голубое небо сюрреалистичными кучевыми облаками, пока ослепительное солнце своими лучами греет круглые столики, выставленные на улице. Сокджин сидит напротив и с аппетитом обедает заказанным круассаном с ветчиной и сыром. — О чём ты думаешь? — интересуется, запивая глотком горячего латте. Ему хорошо, у них впереди ещё добрых пятнадцать минут законного перерыва, а смена сегодня относительно спокойная. Чонгук опускает взгляд на свою тарелку, где почти десять минут лежит нетронутый сэндвич с румяной корочкой. Чон за всё время только бабл ти немного отпил. Снова задумался. — О новом соседе, — уклончиво произносит. Сокджин хороший, они общаются довольно давно и почти с самого первого года работы стали напарниками. Ким в курсе и лучшего друга, и их совместно купленных квартир по соседству, и даже об идее Намджуна сдавать своё жильё на время отсутствия в стране. — Шумит? — предполагает, доедая вкусный обед. Чонгук качает головой, оставив холодный напиток. Надо бы поесть, иначе до конца смены будет жалеть. — Не платит вовремя? — продолжает Ким, вытирая губы салфеткой. — Если есть какие-то проблемы, поговори напрямую. Не сработает — ткни его носом в договор и делов-то, — пожимает плечами. Чон хмыкает. Если бы всё было так просто. Он и сам, честно говоря, не понимает, что не так, но проблема совсем не в Чимине, это точно. Проблема в Чонгуке и внезапном осознании, насколько скучная и странная у него жизнь вне работы, что даже один вид нового соседа вызывает в нём волну интереса и океан вопросов. Можно же оправдываться своей профессией? Про «бдительный и постоянно начеку». — Он… эксцентрик, — вяло объясняет, не зная, как ещё выразить свою мысль. Сокджин поднимает бровь, допивая кофе. — Неразговорчивый, тихий, ходит в маске. — После ковида многие ходят в масках, — ведёт плечом Ким. Он ничего странного в этом не видит. — Да и вообще городская пыль — вещь стрёмная. Скоро начнутся эти песчаные бури, — морщится. «Песчаными бурями» Сокджин называет ветра в сухую погоду, когда микроскопические частички городского воздуха оседают на коже и одежде неприятным слоем. — Так и хорошо же, что тихий, — вдруг вспоминает. — Или ты боишься, что он что-то скрывает? — Нет, — даже не думал о таком, если честно. Не то чтобы Чонгук судит по внешности, но он просто не чувствует чего-то такого, что бы хоть немного намекало на то, что Чимин не в себе. Он действительно просто молчаливый и закрытый. Возможно, так же со стороны для соседей выглядит сам Чон. — Не знаю, — беспомощно вздыхает. Устал уже от всех этих мыслей. Чонгук откладывает недоеденный сэндвич и костяшкой указательного пальца упирается в лоб, прикрывая глаза. Дайте ему минуту, пожалуйста, и он снова станет полицейским Чоном. Всего минуту. Сокджин своим сканирующим взглядом обводит напарника. У него жена беременная, а ещё по жизни обожает общаться намёками, а не прямыми словами, поэтому Ким научился безошибочно определять скрытые знаки по языку тела. В работе полицейского очень ценный навык. Джин щурится и обдумывает логические цепочки, перебирая их как карточки в ящике библиотеки. А ещё он очень хорошо знает Чонгука, потому что провел с ним много лет за совместной работой, поэтому один из выводов мигает красным в сознании и вырывается прежде, чем Сокджин успевает подумать: — Ты в нём заинтересован. Чонгук открывает глаза и исподлобья смотрит в ответ. Ничего не говорит, терпеливо ждёт продолжения брошенной фразы, чтобы понять, в каком именно смысле. Джин под испытующим взглядом немного тушуется, но раз уж начал… — Постоянно витаешь в облаках, — объясняет, скомкав грязную салфетку в шарик, — тебе не даёт покоя его поведение и внешний вид, хотя на самом деле он ничего вызывающего не делает, а ещё ты думаешь о нём даже на работе, — добивает, выдержав многозначительную паузу, чтобы дать Чонгуку додумать дальше самому. Но это не срабатывает. — И что? — Сокджин громко вздыхает, Чон хмурится. — Ты можешь сказать прямо? Ничего нового я не услышал. Он и без Сокджина прекрасно понимает, что с ним что-то не так, раз он постоянно думает о Чимине. Вопрос в другом. Что ему делать? — Пригласи его на свидание, — как пить дать говорит Ким. Хотел прямо? Пожалуйста. Чонгук опешил. — А что? Необязательно прямо сразу говорить, что это свидание. Спроси, не прочь ли он выпить чашку кофе или чая. Вы же живёте на одном этаже и оба работаете, значит, встретитесь в лифте или холле. Просто начни беседу, и он подтянется. «Сразу видно, что ты с ним не общался», — думается. Но предложение Сокджина не опровергает сразу. Так, оставляет в дальнем ящике на подумать. — Мне нравится, как это просто звучит, — иронично комментирует Чонгук. Прелесть теории и одновременно жуткий кошмар на практике, где тысяча и одно условие, способное перечеркнуть все ожидания. Джин пожимает плечами, поднявшись из-за столика. После себя оставил аккуратно скомканную салфетку на тарелке с крошками и выпитый стакан латте. Так, чтобы официанту было несложно убрать всё за один раз. Он тоже, бывало, работал в этой сфере, когда во время учёбы не хватало денег. Родители бедные, особо не могли помочь финансово, поэтому Сокджин привык к самостоятельности, жизнью наученный уважать любой труд. — В жизни тоже так, если много не надумывать. Чонгук понуро поднимается следом и за раз доедает обед, опрокинув в себя бабл ти. Действительно, а когда он чего-то боялся? Просто подойти и спросить. Ничего сложного и сверхъестественного.:
Ничего сложного, да, но он всё равно медлит вечером, когда они сталкиваются в лифте. На кончике языка вертится один-единственный вопрос, предложение, которое всего лишь нужно озвучить, но вместо этого Чонгук продолжает рассматривать чёрную кофту с длинными рукавами и штаны такого же цвета на Чимине, который сегодня вместо привычной кепки надел чёрную панамку со светло-голубой медицинской маской. Через плечо надета сумка crossbody. Лейтенант совершенно некрасиво пялится в течение минуты и, поймав на себе вопросительный взгляд, качает головой, отвернувшись с чувством, словно его прилюдно отчитал учитель. Женский голос оповещает о прибытии, двери лифта открываются, и они расходятся по своим квартирам. Стены холла отражают лишь две пары неторопливых шагов по светлой плитке, пиликание электронных замков и звук закрывающейся двери. Чонгук продолжает стоять напротив цифр четыре-четыре-два ещё минуту, утопая в тишине, и лишь после набирает код, захлопнув за собой дверь. Сложно. Свои чувства вообще тяжело понять, как и пытаться анализировать свои же поступки и поведение — на себя ты смотришь субъективно, а значит все ответы будут заведомо скорректированы в соответствии с расставленными приоритетами, которые можно бесконечно менять. Сердце не заходится в бешеном ритме, ладони не потеют, и дыхание не спирает только от мысли, что Чонгук позовёт Чимина на свидание. Ни одного из перечисленных сигналов он за собой не замечает. Сомнение в идее? Его тоже нет. Предложение Джина, наоборот, обещает внести в серость одинаковых, до тошноты похожих друг на друга дней немного новых оттенков эмоций, но всё равно что-то тормозит, словно руку на плечо опускает и просит подумать ещё раз. Ты хочешь пригласить его на свидание для того, чтобы узнать получше или просто удовлетворить своё любопытство? Чонгук не знает. Он в последнее время вообще потерял ясность в мыслях. Время на электронных часах светится белым «19:57», на экране блокировки в телефоне пара новых сообщений от Намджуна с прикреплёнными вложениями в Kakao Talk, недослушанная песня в YouTube Music и оповещения с новостных газет, на которые Чонгук подписан. В гостиной, как и во всей квартире, свет погашен, а рассеянное освещение создаётся за счёт незашторенных окон и фонарей с улицы. Когда Чон жил в родительском доме, ему запрещали открывать жалюзи, потому что снаружи вечером хорошо видно, что происходит за окном, и некоторые прохожие могут подсматривать за ним. Сейчас у Чона есть занавески, но он почти никогда их не задёргивает, предпочитая вечерами сидеть у окна и молча наблюдать за общественным парком и кусочком автострады, которую почти не видно из его квартиры. Мне нравится, как это просто звучит. В жизни тоже так, если много не надумывать. Чонгук смежает веки и массирует их указательным и большим пальцами, пока лежит на диване. Бросает взгляд на часы. «20:01». Хорошо. Последуем твоему совету, напарник. Чон поднимается и поправляет задравшийся край любимой домашней кофты, шаркая босыми ногами до коридора. Он как в прострации надевает тапочки, закрывает входную дверь и шлёпает до соседней, чтобы в очередной раз остановиться перед цифрами четыреста сорок один. Миллион раз заходил сюда, как к себе домой, а сейчас плетётся в нерешительности. Чонгук тратит на всё около минуты, но начинает замедляться намного раньше, когда взгляд цепляется за приоткрытую соседскую дверь и темноту за ней. Хмурится, насторожившись. Забыл закрыть? Чон напрягается и максимально тихо подходит, накрыв ладонью ручку. Тянет на себя и без страха позволяет темноте чужой квартиры себя поглотить. Он прислушивается, часто моргая, чтобы привыкнуть к полному отсутствию света, и почти негромко интересуется, есть ли кто дома, когда до ушей доносится тихий, сдавленный всхлип. Чон застывает и прислушивается. Снова. Так, словно кто-то плачет и отчаянно зажимает рот руками, чтобы никто не заметил. По телу проходит волна тока, отзываясь покалыванием в кончиках пальцев. Чонгук по памяти проходит в гостиную и в темноте ночи едва различает силуэты, не понимая, где источник звука. Он тянется рукой к выключателю и звонко щёлкает им в тишине. На секунду свет ослепляет обоих. Чимин крупно вздрагивает, задержав дыхание, Чонгук с широко распахнутыми глазами смотрит на трясущегося Пака, забившегося в угол между столешницами. — Чимин-ши, — тихо произносит полисмен, делая вкрадчивый шаг вперёд. Он мельком осматривает комнату и слишком поздно замечает маленькие пятнышки крови на штанах и кофте соседа. На ногах по-прежнему кроссовки, след от подошв которых отпечатался на белом паркете, а чёрная сумка прижата к груди одной рукой, пока вторая, красная, держится за вьющиеся волосы. Нет кепки. Маска съехала, едва держится на одном ушке. Чонгук делает ещё один шаг, и это срабатывает как триггер для Чимина. Он резко выставляет руку и судорожно мотает головой, жмурясь. В уголках глаз собираются слёзы, а дыхание становится шумным. Чон не психолог, он офицер полиции. Его задача приструнить, поймать и заковать в наручники, но никак не успокоить и привести в чувства, поэтому сейчас он по-настоящему теряется, не понимая, что нужно делать. Чимин сдавленно мычит, удерживая маску пальцами в крови, и скользит кроссовками по полу, когда Чон всё же приближается. Когда полицейский садится на корточки, Пак вскрикивает и резко срывается с места, больно ударившись спиной об угол выпирающего ящика. — Не подходи ко мне! — кричит слова, пропитанные животным страхом, и шарит здоровой рукой по поверхности столешницы. Он натыкается на деревянную лопатку и выставляет её перед собой. Чонгук в ступоре наблюдает за реакцией. — Не приближайся, — сбивчиво произносит, сам не понимая, как его трясёт. Чон медленно выставляет ладони, чтобы показать, что не опасен, и ждёт, когда в ореховых глазах успокоится море. Чимин смаргивает пелену, отчего слёзы срываются по щекам, обжигая кожу, тычет дрожащей лопаткой в Чонгука, прижимая ладонь в кровавых разводах к груди. — Чимин, — пробует во второй раз полицейский, — давай вместе подышим? — предлагает, от напряжения сжав губы в тонкую полоску. Боится, что Пак навредит себе в таком состоянии. Он ведь ничего не видит кроме опасности, которую собственный разум рисует вокруг. — Пожалуйста, давай попробуем вместе? Чимин зрачками бегает по домашней кофте и штанам, по наверняка мягким на ощупь каштановым волосам и колечку пирсинга в уголке губ рядом с родинкой под нижней. Пытается идентифицировать сигналы о скором нападении, но этот чёртов радар никогда не срабатывал, оттого и страшно. Сначала он дружелюбный, а после… Чимин мотает головой и делает шаг назад, шумно сглатывая вязкую слюну. Горло саднит от резкого крика, эхо которого до сих пор стоит в ушах, а от непрекращающихся слёз закладывает нос. Чонгук мелко кивает. Не будет спорить. — Хорошо. Тогда скажи мне, какого цвета у меня глаза, — говорит медленно, так, чтобы его точно поняли, и Чимин неловко отзывается на просьбу. В ореховых глазах на секунду мелькает осознание. Он поджимает дрожащую губу и раненой рукой опирается о стену позади. — Ну же, Чимин, какого они цвета? — Ч… чёрные, — не своим голосом выдыхает. Чонгук тянет уголок губ и одобрительно кивает. — А кофта? — пальцем показывает на себя. Чимин зажмуривается и резко распахивает глаза. Дышит громко, но теперь старается, чтобы избавиться от вакуума в мыслях. — Какого цвета кофта? — Красная. — Ты молодец, Чимин, — ласково произносит Чон. — Попробуй повторить за мной, хорошо? Вдох, — делает глубокий вдох, задержав дыхание. Следит, чтобы Пак повторил. И тот повторяет. — Выдох, — они синхронно выдыхают. — Умница. Ты замечательно справляешься, Чимин, — ободряюще улыбается, но попыток приблизиться не делает. Знает, что этим может спровоцировать ещё один приступ. — Расскажи мне, что произошло. Что с твоей рукой? Чимин прослеживает за взглядом и выводит руку из-за спины, более или менее осознанным взглядом смотря на пальцы, испачканные в крови. На внутренней стороне ладони рана сантиметра четыре в длину, из которой медленно вытекает алая жидкость. Раздражённая кожа по краям покраснела и покрылась грязью. Боль начинает ощущаться. — Порезался, — хмурится, пытаясь вспомнить произошедшее. Всё случилось так внезапно. Он просто жил, а потом… всё это. Чонгук понимающе кивает. — Покажи мне, пожалуйста, — мягко просит, вырывая из вновь затягивающего потока бессвязных мыслей. — Просто выстави ладонь вперёд, и я посмотрю. Не буду трогать, обещаю. Чимин мнётся в нерешительности, но выставляет руку, как и просили. Чонгук напрягается. Нужно срочно обработать и наложить швы, слишком глубокий порез. До больницы ехать минут двадцать на машине, это не проблема. Проблема сейчас стоит у стены и боится подпустить к себе ближе, чем на метр. — Тебе должно быть очень больно, — заходит издалека. Нужно, чтобы Пак полностью пришёл в себя. — Давай-ка мы опустим это, — кивает на лопатку Чонгук. Чимин мотает головой. — Не бойся, я тебя не трону, — убеждает, сделав шаг назад. — Я не приближусь к тебе, пока сам не попросишь. Но ты сейчас нуждаешься в медицинской помощи, Чимин. — Всё хорошо, — поспешно произносит, чувствуя, как отпускает. — У меня есть пластыри и бинты. И… и ещё перекись водорода, и, — задумывается, опускаясь на колени. Пак, цепляясь за эту мысль, ставит сумку на пол, с трудом справляется с молнией и действительно вытаскивает оттуда медицинские бинты. Чонгук хмурится. — Ещё есть мази и… — Чимин, — зовёт, отвлекая. Пак перестаёт бормотать и поднимает на него заплаканные глаза. От этого сердце сжимается. Чон видел таких людей, теперь ему всё понятно. Он садится на корточки, чтобы быть примерно на одном уровне с Чимином, и негромко, но чётко проговаривает: — твой порез слишком глубокий. Просто обработать его не получится. Нужно наложить швы, понимаешь? — Пак косит затравленный взгляд, зажав нижнюю губу зубами. — Я вызову неотложку, приедут специалисты, которые зашьют тебе рану, ты согласен? Куда проще доехать до больницы самим, но Чимин вряд ли сядет в машину к человеку, от которого пытался защищаться деревянной лопаткой. Он не в том психическом состоянии, чтобы трезво оценивать ситуацию, поэтому Чонгук сразу ищет обходные пути, чтобы вызывать меньше реакции на свои действия. Хорошо, что телефон всегда с собой носит. Он вытаскивает его медленно, чтобы у Пака было время распознать предмет и понять, что никакой опасности для него он не представляет. Чонгук набирает нужный номер и ставит на громкую связь, не отводя взгляда от медленно, но верно успокаивающегося соседа. Чимин дышит вместе с Чоном, пока они ждут неотложку, и приходит в относительную норму, когда в квартире появляются два медика в масках. Один из них, женщина средних лет, продолжает разговаривать с Паком вместо Чонгука и параллельно с этим виртуозно обрабатывает рану, исключая возможность возникновения инфекции, накладывает швы, предварительно вколов небольшую дозу лидокаина. Второй фельдшер интересуется состоянием полисмена и, прослушав рассказ о случившемся, вкалывает Чимину ещё дозу успокоительного. Они, как истинные профессионалы, справляются за какие-то полчаса и покидают квартиру, оставив наедине соседей. Чимина больше не трясёт, его просто клонит в сон от переизбытка эмоций и пережитого стресса. Чонгук помогает ему подняться и доводит до кровати в спальне, укладывая прямо так, в одежде и уличных кроссовках, накрыв одеялом. Пак ничего не говорит — как только голова касается подушки, засыпает обессиленно. Чон не уходит из квартиры сразу. Вместо этого он наводит порядок, чтобы утром, увидев следы крови, Чимин вновь не впал в истерику. Полицейский смывает кровь со светлого паркета и стены, выкидывает использованные ватки и прочий мусор, завязывает пакет и кладет новый, достаёт из навесных шкафчиков стакан и наливает в него воду, оставив на прикроватной тумбочке. Он приоткрывает форточку в спальне и гостиной, тихо закрывает за собой дверь и выходит из четыреста сорок первой с мусорным пакетом и парой новых седых волос. Останавливается на секунду, обернувшись, и замечает бледный след крови на металлической вставке двери, поэтому, взяв из дома тряпку, протирает поверхность, словно стирает воспоминания прошедших часов. Пригласи его на свидание. Сейчас эта фраза звучит как насмешка.:
Чимин не выходит из квартиры почти неделю. Они больше не пересекаются в холле или лифте, Чонгук, возвращаясь домой через парк, не видит привычной кепки и нового пушистого друга на поводке. Жизнь неожиданно отбрасывает в период, когда Чимина для Чона не существовало, с одной лишь разницей — огромная, пустая, ежедневная рутина и тысяча мыслей, которые эту пустоту тщетно пытаются заполнить. Диагноз ставится точно и незамедлительно: жертва. Одно слово, которое позорным клеймом ложится на репутацию в глазах пострадавшего, когда на самом деле ничего постыдного в этом нет. Жертвы насилия в первую очередь ненавидят себя, потому что винят за опрометчивость, излишнюю доверчивость и наивность. Как будто только они ответственны за те ужасы, которые с ними произошли. Психология переживших утрату Чонгуку знакома, и речь идёт не только о потери кого-то близкого и родного. Это слово такое же многогранное, как и всё в реальности. Потеря покоя и чувства защищённости, смысла жизни и мотивации двигаться дальше — это тоже утрата. Чонгук не из тех, кто принижает свои проблемы, оправдываясь тем, что всегда найдётся тот, кому хуже, но он и не кричит о них направо и налево в надежде, что найдётся кто-то, кто пожалеет и погладит по спинке, впитав в себя его слёзы. Он просто пережил собственные травмы сам, не обращаясь за помощью, а так, в уродливом одиночестве и открытом разговоре с самим с собой. Спустя столько лет Чон просто пришёл к выводу, что ему не обидно и больше не страшно. Этого достаточно. У Чимина всё иначе. Его раны свежие, даже не покрытые тонкой корочкой, чуть задень и хлынет кровь, окрасив всё в убогий красный. В ореховых глазах был страх, какой испытывает пойманный зверь, осознающий, что выбраться ему не удастся. И тем не менее он бьётся до последнего. Даже загнанная в угол крыса нападёт в отчаянной попытке защититься. Чонгук мог бы поступить как большинство на его месте — сделать вид, что ничего не произошло, и дальше жить своей жизнью, в один прекрасный момент получив сообщение от Намджуна о том, что Чимин благополучно съехал и оплаты по вторникам больше не будет, но он так не может. Непонятно, что именно лежит в основе его действий по отношению к Паку: врождённый альтруизм, желание помочь тому, кто слабее, или просто издержки профессии — Чон особо не задумывается над своим мотивом. Он просто действует, понимая, что хуже уже не будет. Поэтому находит себя стоящим у двери с номером четыре-четыре-один и уверенно нажимает кнопку звонка. Ответа не следует. Чонгук пробует ещё раз, у него весь день впереди — выходной. Спустя минуту протяжной мелодии вновь тишина. На задворках сознания плавает мысль о том, что Чимин не дома, но чутьё подсказывает, что нет, ещё как дома. Чон больше не слышит игры на синтезаторе по утрам, и это огорчает. Та незнакомая мелодия успела стать частью ежедневных маленьких традиций, и её отсутствие очень остро переживается привыкшим к постоянности и стабильности Чонгуком. Снова нажимает на звонок, слыша за стенкой его неприятную трель. Полицейский стоит посередине, чтобы его можно было сразу увидеть через глазок. Тишина. — Ну же, — негромко произносит, позволяя пустым стенам эхом отразить свой голос. — Чимин, я знаю, что ты дома, — говорит так, будто тот стоит прямо у двери и слышит каждое его слово. — Пожалуйста, не закрывайся. Я всего лишь хочу поговорить с тобой о случившемся. Не более, — он сам не понял, каким образом перешёл на «ты», но ему это нравится. Как будто вместе с уходом официоза исчезла одна из многих толстых стен между ними. Чонгук так самоотверженно их ломает, словно ведомый невидимой рукой. — Я не причиню тебе вреда, — продолжает, бросив доставать раздражающей мелодией звонка. Отчего-то он уверен, что его слышат. Быть может, даже слушают. — Не знаю, что с тобой произошло, — едва слышно шепчет, опустив глаза. Он чувствует вину за срыв Чимина, потому что ему кажется, что он и спровоцировал его. — Необязательно меня впускать в квартиру. Мы можем поговорить и так, — предлагает чуть громче. — Я понимаю, что навязываюсь и, возможно, пугаю тебя, но мне правда хочется тебе помочь, Чимин. Чонгук говорит честно, прямо, без оправданий и намёков. Он по-другому не умеет, не знает как, потому что самым ценным ресурсом жизни нарёк время, неумолимо двигающееся вперёд. В холле вновь повисает звенящая тишина. Рассеянный свет дневного солнца мягко освещает светлую плитку, доходя до тёплой карминной кофты, освещает каждую ворсинку на рукаве с крупной кремовой надписью и приятно греет оголённый участок шеи. Природа словно пытается сгладить острые углы и успокаивает, шепча на ухо, что Чон делает всё правильно. Просто нужно немного подождать. И он терпеливо ждёт, оставаясь у закрытой входной двери на очень долгое время. Спустя пятнадцать минут ноги начинают затекать, поэтому Чонгук садится прямо так на холодную плитку, спиной прижимаясь к стене, и шумно выдыхает, разминая затёкшие мышцы шеи. Он больше не звонит в дверь и не стучит, пытаясь дозваться хозяина. Уже сказал всё, что хотел, так что просто ждёт ответа. Веки наливаются свинцом по прошествии часа в полной тишине, изредка нарушаемой работающим лифтом. За это время Чонгук успевает несколько раз повторить случившееся почти неделю назад в голове. Он не делает каких-то новых выводов, не пытается что-то откопать или прояснить. Единственное, что он действительно хочет узнать, так это имя человека, который является причиной неописуемого страха в карамельных глазах. Чон откидывает голову назад, затылком стукнувшись о стену, и закрывает глаза. Так и засыпает у закрытой двери, не зная, что за стенкой к ней так же прижимается Чимин, прижав ко рту ладони. Ему страшно. Чертовски страшно от того, что его секрет теперь известен последнему человеку, который должен был быть в курсе. Жизнь в последние месяцы была такой спокойной и размеренной, такой невыносимо прекрасной, что Чимин почти избавился от постоянного напряжения и навязчивых мыслей о том, что это счастье будет длиться недолго. И вот случается приступ, который возвращает его с небес на землю. Было так глупо и наивно полагать, что он справился. Ни черта не справился. Пак слышал каждое произнесённое Чонгуком слово, но проблема в том, что он не знает, чем ответить. Что ему делать? Как он должен поступить в данной ситуации? Он столько раз обжигался, доверяя неправильным людям, что довёл себя до такого состояния, когда ему страшно включать свет в собственном доме, потому что вдруг кто-то с улицы поймёт, где он живёт, и найдёт его? Чимин не выходит из квартиры без маски, из-за которой стремительно развивается астма, и скрывающей лицо кепки, потому что боится, что кто-то из прохожих его узнает, хотя вероятность этому равна нулю. Все знакомые живут в Сеуле и Ильсане, Пусан — совершенно новая, неизведанная территория, где можно начать всё с чистого листа, но от прошлого (как и от страхов) невозможно избавиться по мановению волшебной палочки. Чимин всегда носит с собой рюкзак с паспортом, деньгами и аптечкой на случай, если придётся бежать. Он ходит дома в кроссовках и спортивной одежде, чтобы, если что, не тратить на это время при побеге. Он тщательно проверяет замки и окна перед тем, как с бешено колотящимся сердцем принять пятиминутный душ, потому что больше времени выделить на это не может, иначе слишком долго будет находиться полностью уязвимым. Каждое утро Пак меняет код на входной двери, чтобы никто не смог распознать и взломать, продукты он покупает в магазине, который находится в противоположном конце района, чтобы не засветить своё жильё, а ещё он никогда не носит с собой телефон, используя умные часы, где в быстром наборе номер службы спасения. Чимин выучил расположение всех ближайших станций и запомнил дорогу до аэропорта, зная с точностью до минут расписание автобусов, готовый сорваться не то, что из города, а из страны в любую секунду. Вот насколько сильно он боится. Настолько, что прожил в этом адском режиме три месяца, но всё равно этот временной промежуток он назовёт лучшим в своей жизни. Ему было бы проще умереть и закончить свои страдания, но Чимин слишком сильно хочет вкусить счастье, чтобы так опрометчиво и скоропостижно сдаваться. В нём наравне со страхом воля к жизни соревнуется, и бывают такие редкие моменты, когда она побеждает. А ещё время на часах ползёт к вечеру, пока за плотно закрытыми жалюзи окнами наступают сумерки, но Чимин так и не услышал шагов от его квартиры и пиликания электронного кода четыреста сорок второй. Неужели всё ещё ждёт? Чимин мало что помнит из своего приступа помимо потемнения в глазах и бьющих со всех сторон фантомных ударов по сошедшим синякам. В памяти редкими вспышками появляется обеспокоенный сосед и опасное чувство, подступающее к горлу. Он в тёмных глазах увидел не жалость, отвращение или разочарование. Там было нечто другое, светлое и настолько искреннее, что страх на мгновение отступил. Пак поджимает колени к груди и прячет в них лицо, унимая дрожь в руках. Спроси себя, Чимин, готов ли ты прожить вот так всю оставшуюся жизнь? Прячась за маской и кепкой, в спортивной мешковатой одежде и кроссовках, в которых ходишь что дома, что на улице, с собранным рюкзаком и перманентным ожиданием самого худшего? Ты смог выбраться из клетки, но сам себя загнал в другую, ещё более страшную и жестокую. Может быть, стоит попробовать что-то помимо бегства? Вдруг человек, который прямо сейчас сидит за стенкой и ждёт от тебя ответа, и есть твой билет в то будущее, которое ты так отчаянно хочешь? Чимин сдавленно мычит и зажмуривается до цветных пятен перед глазами. А вдруг это ловушка? Вдруг снова будет больно? Пак не хочет знать, насколько сильна его выдержка. Не хочет ломать самого себя, пробивая дно собственной головой. Он всего лишь хочет жить без страха. Часы коротко пищат о десяти часах вечера, вырывая из мыслей. Сейчас Чимин должен проверить окна и двери, быстро принять душ и лечь спать, чтобы завтра проснуться в шесть утра и выйти за продуктами в магазин, который находится в часе езды на автобусе, пока люди не проснулись и не пошли на работу. Каждое воскресенье он соскребает себя с кровати в такую рань, чтобы не попадаться другим на глаза из-за ебучей мании преследования, так долго он ещё будет продолжать? Насколько его хватит? До конца жизни будешь бояться?:
Чонгук просыпается от тихого щелчка и сквозняка из приоткрытой двери. Морщится от неудобной позы и медленно моргает, когда рядом с ним опускается на колени Чимин. Без маски. Чон бегает зрачками по лицу и с внутренним удовлетворением понимает, как ошибался в своих ожиданиях. Намного красивее, чем в самых смелых фантазиях: аккуратный нос с маленькой горбинкой и мелкими, едва заметными родинками, пухлые, очень пухлые губы, почти что воздушные, нежно-розовые, покусанные от нервов, оттого местами с маленькими ранками. Вьющиеся тёмные волосы густо обрамляют лицо и лезут в медовые глаза. Чимин выглядит таким уютным и притягивающим, что у Чона появляется желание отчитать за то, что посмел скрывать своё красивое лицо маской. Они находятся очень близко, настолько, что оба слышат учащённое дыхание Пака и, кажется, даже биение сердца. Кончики пальцев пробивает мелкий тремор, но он упрямо смотрит в тёмные глаза, без слов отвечая на каждый заданный вопрос. Чимин до побеления костяшек сжимает кулаки на коленках, чувствует, как короткие ногти оставляют следы-полумесяцы на мягкой коже, и далеко не в первый раз за свою жизнь, но как никогда осознанно просит: — Помоги мне.
