Передышка

После того, как Хаус и Уилсон уехали в закат, оставив прошлое за спинами, жизнь словно стала проще. Нет больше этих раздражающих факторов в лице интернов, коллег и противных, вечно в чём-то нуждающихся, пациентов. Ранее всё это помогало Хаусу отвлечься от постоянной боли в ноге, которую невозможно заглушить даже викадином, но после «смерти» предметом гиперфиксации стал Уилсон. На счетах обоих была приличная сумма. Можно было не работать и доживать свою (не особо) счастливую молодость. Оба мужчины понимали, что они не смогут существовать друг без друга, слишком уж много времени они провели бок о бок. На планете не сыскать ни одного человека, который бы понимал Хауса как Уилсон и наоборот. Лёжа в постели съёмной квартиры и глядя на белый потолок, Уилсон заговорил, повернув голову на стоящего у холодильника Хауса: - Как же всё иронично получается. - О чём ты именно? О том что я считаюсь мёртвым, но при этом ты скопытишься быстрее меня? Или может ты о том, что я проиграл спор двадцатилетней давности, что не буду спать в обнимку с мужиком? Кстати, как думаешь, у подобных споров есть срок годности? А что ещё более любопытно, аннулируется ли спор после смерти одной из сторон? - Похромав с яблоком в зубах, мужчина плюхнулся на кровать, трепля парня по волосам, создавая ему рожки из волос. – Или если человек умер, а ты проиграл спор, то он будет смеяться где-то из глубин ада? Вся эта большая речь, обычных людей заставляющих заблудиться в лабиринте мыслей, ставя их в ступор из-за вопроса на что именно нужно отвечать, Уилсона совершенно не удивляла. -Во-первых, - начал он, поправляя волосы, - ирония во всём том, что ты перечислил. Во-вторых, думаю, что споры даже после смерти одной из сторон, продолжаются. Ну и, в-третьих, почем именно ад? Глаза Хауса блеснули хитростью, когда на щеке Уилсона остался его быстрый поцелуй. Он просто не мог этого не сделать. «Слишком уж красивая мордашка». - Ну, если библейские ад и рай существуют, то нам с тобой после смерти не по пути. Пока ты будешь плясать на облаках, обнимая всех кого спас, я буду тыкать чертей их же вилами, так как опыт в издевательствах у меня сто процентов больше чем у них, - лёгкая улыбка растянула краешки губ. И если бы не ужасный кашель, то она бы осталась на лице подольше. Держа кулак возле рта, Уилсон, старался контролировать себя, но это не так то и просто. Горло разрывалось, лёгкие словно стиснули цепями, вонзающимися в ткани, а тело предательски ослабело. - Эй, Джеймс, - длинные пальцы сжали изрядно похудевшее тело. Сколько бы раз Хаус не видел смерти пациентов, как бы не пытался отгородиться стеной сарказма, но каждый раз, при виде очередного приступа Уилсона, сердце на мгновение замирало. «Неужели сейчас?» - проносилось в голове. - Не время валять дурака, дыши давай, - с каждым хриплым выдохом, Хаус сжимал пальцы сильнее, словно пытался удержать парня. Не дать старухе с косой вырвать его из хватки. - Нормально, - сдавленное дыхание не давало произнести более одного слова. Что-либо говорить в противовес смысла не имело. Бессмысленно, ведь никакие слова не увеличат время жизни, а портить последние дни ядовитыми подколами может только полнейшая тварь, каковой Хаус не является. Поэтому вместо какой-либо фразы, Грегори лишь прижал парня к своей груди, поглаживая его спину, периодически вздымающуюся от кашля. Когда приступ утих, Хаус поднялся с кровати, пнул упавшее на пол яблоко и побрёл на кухню за водой. Из оранжевой баночки на дрожащую ладонь выпали две таблетки. - Так выпьем же за неизбежность, - печальных вздох и глоток воды с порцией таблеток. - Эй, ехидничать – это моя тема, - усмехнулся Грегори, тоже закидывая лекарства в рот. Наполовину пустой стакан ударился о дерево тумбочки. Уилсон снова забрался под одеяло, поджав ноги к груди. - Грег, я не понимаю, как ты живёшь с такой болью. – За окном закаркала ворон. Птица падальщик, готовая приступить к пиршеству, где главное блюдо – тушка былой жизнерадостности. И снова объятья. На этот раз не захватывающие тело в оковы рук, а мягкие прикосновения, сравнимые со снежным покровом, укрывающим большим, но почти невесомым пластом уставшую, промёрзшую землю. - Не сдавайся. Сначала ты играешь со мной злую шутку, заставляя меня почувствовать любовь, а потом собираешься опустить руки? Это подло, - запустив руки в русые волосы, он перебирал пряди пытаясь успокоить ни то парня, ни то себя самого. – Ты сам говорил бороться. Если бы не ты, может и я бы уже давно лежал бы в деревянном ящике. Так что, держись и даже не смей подыхать раньше времени. Тишина. Даже ворон перестал каркать, словно выжидая следующих действий, размышляя стоит ли ему улетать или нет. Кровать скрипнула, пока Уилсон устраивался удобнее, закидывая ногу на бёдра Хауса. - Понимаю. Но как бы не хотелось этого признавать, - через небольшую паузу осознания, он продолжил, - я действительно тебя не понимал и был не прав. Грегори от таких слово даже привстал, чтобы посмотреть на друга со стороны. - И вот почему тебе нужно было заболеть раком, чтобы это признать? – было не ясно говорит он это в шутку или нет. Понятно лишь то, что эти слова затронули что-то внутри. Уилсон на это лишь устало хмыкнул: - Раз мы всё решили, то дай векадин, пожалуйста. - А тебе не много будет? - оранжевая баночка полетела ему в руку после несильного броска. К сожалению, реакция уже совсем не та, спасибо чёртова тимома. Банка ударилась о лоб, падая рядом на подушку. Казалось бы, ситуация неприятная. Бросить таблетки в смертельно больного… Переглянувшись мужчины пару секунд были максимально серьёзными, после чего рассмеялись от всей нелепости ситуации, жаль, что проклятый кашель снова испортил всё веселье. Открыв банку, Уилсон высыпал россыпь таблеток на руку, после чего многозначительно посмотрел на Хауса. В тот вечер, они уснули в обнимку, забыв закрыть шторы. Обычно, когда солнце начинает светить в глаза, Хаус встаёт, бурча себе под нос, а Уилсон включает телевизор, чтобы узнать погоду и свежие новости, но на следующее утро из звуков была только тишина и клёкот воронов.