Горше

Легка мне моя боль, когда я вижу твою.

Люций измученно опустился на кровать. Руки его неостановимо дрожали, и он ничего лучше не придумал, кроме как зажать их между коленями. Эта дурацкая дрожь страшно ему надоела. Дни эти были для него мучительно долгими и наполненными ужасом до самых краев. Люций уже многого навидался за свою недолгую жизнь, но всегда, когда он начинал думать, что ко всему уже привык, находилось нечто новенькое. Дрожь в руках перестала быть крупной и Люций поднял их с облегчением пряча лицо в ладонях. Проклятый, дрянной, омерзительный, благословенный Тэй. Их новый союзник. Черт бы его побрал. Но конечно, он был нужен. Нужна его сила красных волшебников. Кто бы мог подумать, да? В Агларонде тэйцами до сих пор пугают непослушных детей, как когда-то пугали и Люция. Это для остальных Тэй пусть и страшная, но сказочная в своей удаленности страна, а для Агларонда — вполне реальные злые соседи. Половину времени их небольшого дипломатического визита к умертвиям Люций пребывал на грани обморока. Пытался выдержать тошноту, когда видел, как соратники не отказываются от поднесенной в качестве напитков еще теплой крови рабов. В такие моменты он встречался взглядом с Лютером и видел в его глазах готовность перерезать всех, при одном намеке на опасность. Но опасности не было. Тэйцы были гостеприимны, на свой, конечно, манер. Не считая по-особенному страшных снов посетивших его ночью в выделенной ему комнате, с Люцием лично ничего страшного не произошло. Да и пыточные сны не были удивительны после той культурной программы, что им представили. Хорошо, что Бальдр и Даниэль вдвоем взялись за ведение переговоров, а от Люция требовалось не мешать. Зеленое Море, кажется, с удовольствием погрузилась в изучение чужой культуры и — что немыслимо — выглядела довольной. Умом Люций понимал, что союз этот нужен, и какими бы тэйцы ни были, лучше оказаться по одну сторону баррикад. Все это нужно для благого дела, не будет громким сказать — для спасения мира. Но его существо сводило от омерзения. После того злосчастного ужина они поднимались в комнаты, и Даниэль выкрал для них несколько минут. Чародей прижал к себе бледного Люция, пряча от всего, и принялся аккуратно спускаться поцелуями от виска к губам, поначалу расслабившийся полуэльф почти рефлекторно вывернулся. Он представил, что сейчас ощутит на чужих губах вкус еще теплой крови, и его скривила тошнота. Люций даже отступил на пару шагов назад. И увидел скользнувшую в чужих глазах горечь. И сам чуть не захлебнулся ей. Даже сейчас при мыслях об этом на языке горчило. Тогдашний Люций еще не знал, что главный подарок тэйцы оставили на потом. В честь успешно достигнутых договоренностей (мирный договор с Тэем — первый в истории) в качестве знака доброй воли прямо к завтраку из темницы доставили пленника. Кандалы еле держались на тонких натертых запястьях, тело испещряли свежие и старые раны, на шее гремел мерзкого вида ошейник, за который его подтаскивали, если он мешкал. Пленник даже не поднял глаза на ошарашенных приключенцев, сломленный и безразличный к своей судьбе. Люций узнал его по волосам. Они отрасли, конечно, и почти не блестели, но… это был он. Это был его отец. Люций ахнул, заглушая собственный возглас рукой. На секунду он подумал, что это какой-то морок, мираж, насланный черный сон. С тех пор, как Люций выяснил, что отец пропал без вести во время миссии в Тэе, он почти смирился, что не увидит его живым. Не помня себя, Люций бросился помочь эльфу подняться. Из уст вырвалось «папа», и Люцию удалось на секунду заглянуть в знакомые фиалковые глаза, прежде чем эльф уткнулся взглядом в пол. На дне его глаз не мелькнуло узнавания. Грудь стиснула боль такая, что Люцию подумалось что в него всадили стрелу. Он даже посмотрел, но ткань бледно-зеленой рубахи была цела. Глухо, как из-под толщи воды он услышал практически немыслимое — как Даниэль благодарит умертвий. Правда. Он так и сказал. Что-то вроде «вы очень добры» или «примите нашу сердечную благодарность». Те скалились страшными ртами в ответ, довольные получившимся номером. Ух, им наверное было весело, и Люцию ужасно захотелось спалить здесь все огнем. Но ему в ладонь ткнули конец цепи идущей от ошейника, и она обожгла холодом. «Пусть он благодарит», — заявили тэйцы, а лысая женщина, которая все это время вела с ними переговоры, тоже закивала. «Да, думаю уважаемый Люций должен быть благодарен более прочих», — заметила она. Ох, это было форменное издевательство. Но Люций ощутил на плече теплую ладонь. Она несомненно принадлежала Даниэлю. «Пожалуйста», — одними губами проговорил он. Глубоко вдохнув, Люций выдавил что-то и из себя. Холодная часть его рассудка в этот момент даже полагала, что поступок тэйцев достоин благодарности. Ладонь Даниэля никуда не делась, он мягко направил Люция, тихо говоря ему, что пора уходить. И что кандалы придется снимать уже в Глубоководье. После заключения и так характерно тонкий эльф почти ничего не весил, и Люций сам справился с тем, чтобы поддержать его при ходьбе. Даниэль то ли сочувствующе, то ли предостерегающе обретался рядом, пока они шли по мертвым пустынным землям к порталу. Цепи звякали в такт шагам. Сопартийцы озирались на них. У портала их дороги разделялись. Даниэль с Бальдром должны были отправиться прямиком в Хиллсфар и привести оттуда военную помощь. Процессия их остановилась перед телепортационными кругами, замирая, заканчивая важные разговоры. Несколько красных волшебников застыли неподалеку, ожидаючи, когда гости соизволят убраться. На прощанье Даниэль рукой притянул к себе Люция за затылок, прижимаясь своим лбом к чужому. Несколько секунд они простояли так, прикрыв глаза и касаясь носами. Это было самое большое, что сейчас они могли себе позволить. «Держись, еще совсем немного» — попытался подбодрить Даниэль тихо и близко, так чтобы только чуткое острое ухо могло услышать. Человек и гном первыми сгинули в портале окруженные магическим ветром. Последним, что видел Даниэль на этой стороне, был взгляд зеленых глаз, похожий на край обрыва. А ведь Люций продержался на Даниэлевой просьбе до конца дня. Красные волшебники при подготовке к их отбытию в рамках светской беседы спросили, рад ли он, Люций, снова увидеть отца. Он смог зубасто улыбнуться новым союзникам в ответ: «рад». По другую сторону портала Люций поспешил в ближайшую кузницу — снять кандалы. Его лихорадку там, правда, остудили и довольно вежливо попросили подождать. Кузнец возился с заклепками, сетуя на плохо поддающийся, странный сплав. Отец покорно сносил все, что с ним происходило, а Люций уставился в языки горящего в горне огня. Ему подумалось, что все происходящее похоже на очередной его сон. Не может это все быть взаправду. Он все-таки нашел отца… В груди больно кольнуло. Радость от встречи была горькой. Люцию было почти невыносимо видеть, что сделалось с папой за много лет плена. Что, если он даже никогда не узнает Люция? Сам-то полуэльф четко видел в нем черты, на которые и сам по утрам натыкался в зеркале. Да и смысл тэйцам отдавать ему какого-то случайного эльфа по доброте душевной. Злость застелила глаза, захотелось наплевать на все, собраться и камня на камне не оставить от Тэя. Огонь полыхнул красным. Заклепка с ошейника поддалась кузнецу и отскочила до потолка. Ох, после Тэя Люций бы принялся за Арфистов. Хоть он и сам состоял в этой фракции, особого пиетета сейчас не чувствовал. С момента, как Люций познакомился с бывшим драконоборцем сэром Эстевалем, и тот рассказал, что в свое время знал эльфа Амариллиса, пропавшего во время миссии в Тэй, Люций думал, почему за ним никого не отправили. Почему они даже не попытались ему помочь. Что там помочь, они даже не удосужились ничего сообщить его семье. Или же не посчитали маленького Люция с матерью его семьей. — Люций, — полуэльф очнулся от гипнотических всполохов, когда на плечо ему легла латная черная перчатка, — тебе тут не жарко? Пойди подыши. Это был Лютер. Если уж кому было в кузне жарко, так скорее ему. Но Люций оценил заботу, хоть первым желанием было в ответ нагрубить. Но это все-таки был Лютер. Люций на негнущихся ногах вышел на воздух. Гнев, взметнувшийся в нем пожаром, быстро прогорел, оставив после себя пепелище. Из кузни слышался неровный лязг металла о металл и голос Лютера, поясняющий что-то про плен. Люций опустился на лавку у стены. Теперь внутри груди было не больно, а пусто, остывали угли. Умом волшебник понимал, что Арфисты в сущности никому ничего не были должны. И, наверняка, думали, что спасать уже некого. И что окажись и он сам в плену, рассчитывать пришлось бы на друзей, а не на эту полумифическую организацию. А тэйцы, вообще, несмотря на пакостное чувство, в целом, поступили даже хорошо, отыскав именного этого пленника и отдав его без какого-либо обмена. Единственным, о чем Люций жалел, было то, что он не мог прийти раньше. Кузнец с час где-то ковырялся, но денег с них не взял. По крайней мере, Люций этого не заметил. Отец больше не гремел цепями при ходьбе, и даже несколько его ран стараниями Лютера затянулось. Люций шел, неся свою гулкую пустоту в груди и был очень благодарен Лютеру и Морю, что они взяли часть дел на себя. На собрании совета ему, правда, пришлось отдуваться за всех. Главные переговорщики сейчас отсутствовали, Лютера здесь не любили, и он предпочитал не отсвечивать, Зеленое Море это дурацкое собрание опрометчиво не воспринимало всерьез. Но Люций справился, даже голос его не дрогнул. Совет Глубоководья был одновременно удивлен, взбудоражен, взбешен и обрадован заключенному союзу с Тэем. Переговоры прошли без их ведома, новоиспеченным союзникам никто особо не доверял, с чем Люций, в принципе, был согласен, но в целом такой невероятный поворот событий делал всех сильнее перед общей нависшей угрозой, и Люций был не против поставить членов совета перед этим фактом. После собрания он нашел Эстеваля и молча привел его к оставленному в приемной эльфу. — Амариллис! Боги всемогущие! — завидев его Эстеваль захромал вперед куда активнее и скинул на вид несколько лет. Эльф — невообразимо — вскинул голову и метнул в человека острый осмысленный взгляд. Правда, потом, будто испугавшись, снова уставился на свои руки, мотая головой, словно отрицая то, что видел. Эстеваль оглядывал его широко раскрытыми глазами и потянулся к остро торчащему костлявому плечу. Люцию пришлось просить Эстеваля о некоторой помощи, поскольку он уже завтра отбывал еще на один край света, но тот был только рад. Человек согласился позаботиться об Амариллисе и найти лучших врачей для него, в том числе целителей разума. Денег он не взял от Люция, сказав, что организация и он лично все-все оплатят. И даже постарался приободрить полуэльфа, сказав, что для тех, кто побывал в плену такое состояние неудивительно, однако, поправимо. Люцию было странно так скоро вновь расставаться с отцом, но таскать того за собой было неразумно. К тому же, как бы не было неудобно это признавать, Люций чувствовал, что вот-вот его моральные силы иссякнут, но позволить этому случиться здесь не мог. Он, как сумел, попрощался с безучастным отцом и ушел, малодушно утешая себя тем, что сейчас ничем не может помочь. Лицо исказилось гримасой, и Люций почувствовал, как горючие слезы обжигают руки. Запахло морем. Хорек ткнулся мордой с другой стороны ладоней, привлекая его внимание, но Люций пока не готов был вылезать из своего ручного убежища. Хорь фыркнул и принялся возиться на чужих коленях. Дверь в номер тихо скрипнула, открываясь и впуская чьи-то шаги. Чуткое ухо рефлекторно дернулось назад, но Люций не слишком переживал, утопающий в жалости к себе. Будь то враг, Хорек бы не дал ему спокойно рассиживаться и прятаться от мира за собственными пальцами. Кровать прогнулась под чьим-то весом. Люцию почему-то показалось, что это Даниэль вернулся так скоро. У него, конечно, почти на все беды в жизни был один ответ, но в его молчаливом присутствии, сравнимом с присутствием реки или леса, можно было бы выплакать давящие на горло слезы и даже рассчитывать на укрывающие объятья. Люций, конечно, не знал и знать не мог, но в это время Даниэль стоял на стене осажденного Хиллсфара и даже не помышлял ни о каком возвращении. — Люций, — окликнул его гость. Это был Лютер. Полуэльф вскинулся, пытаясь незаметно стереть ладонями слезы со щек. Лютер вежливо сделал вид, что ничего не замечает. Он протянул Люцию глубокую миску с еще дымящимся рагу, и если бы здесь где-то поблизости был Бальдр, то он непременно пошутил бы о том, что темный паладин сейчас ведет себя, как курица-наседка. Миску Люций взял, неожиданно понимая, что не ел ничего весь день, а то и больше, ведь еще сегодня утром за завтраком его мутило. — Давай, поешь. Люций послушался, взяв ложку. Лютер встал с постели и раскрыл настежь окно, впуская свежий вечерний воздух в комнату. Он уже успел снять свой доспех и вместе с ним часть устрашающей ауры. Человек был уже немолод, и в черных его волосах серебрилась седина, на спине лежал груз прожитых лет и пройденных миль. Он годился Люцию не то, что в отцы, а при некотором усердии даже в деды. Тем не менее в полуэльфе он видел черты своего собственного сына, пусть и существовавшие больше на дне его собственных зрачков, чем в реальности. Так или иначе, он испытывал странное желание позаботиться о мальчишке, так рано ступившем на скользкий от крови путь авантюриста. Полуэльф сейчас сидел с таким видом, что краше в гроб кладут. Уже как минимум дважды с их знакомства во время обороны Гринеста, Лютеру казалось, что Люций не выдержит и переломится. Да даже тогда, совсем зеленый полуэльф был бледен и зыркал глазами полными ужаса. Но несмотря на это он умудрился всадить из баллисты болт аккурат в глаз синему дракону. Этого, конечно, было недостаточно, чтобы завалить взрослую ящерицу, но хватило, чтобы дать людям шанс выжить. На удивление, Люций всегда гнулся-гнулся, но не ломался. Пусть в зелени его глаз и мелькало иногда безумие, Лютер грешным делом думал, что для магов это вариант нормы. Лютер немного задумался, а потом вытянул из-за пазухи фляжку. Люцию опять подумалось, что увидь это Бальдр, он бы сказал что-то вроде того, что коньяком отпаивают истеричек, но полуэльф поспешил прогнать голос зловредного барда из своей головы. Люций отставил тарелку, шмыгнул носом и взял протянутую фляжку. Горло привычно обожгло, он чуть скривился. По груди разлилось тепло. Правда, приостановившиеся было слезы возобновились вновь и потекли почти против воли. Лютер ощутил неловкость. Утешать он был не мастак. Смешно, будь они сейчас в самом разгаре битвы, он бы смог поднять Люция, вселить в него бесстрашие, убедить идти до конца. Но сейчас было нужно не это, полуэльф безоружно глядел на него сквозь пелену слез. Человек снова сел рядом, он прихватил полуэльфа за плечи, притискивая и позволяя уткнуться в свою грудь и проговорил: — Ну-ну, переживи это. О чем конкретно Люций плакал было не разобрать, да и не то, чтобы Лютер спрашивал. Нелюдь на такие слова только разрыдался. Он слегка забился, в прочем, не пытаясь вырваться, уши его прижались к голове. Лютер же только принялся гладить чужую спину, чувствуя, как на рубахе образуется влажное пятно. — Тш-тш-тш. Пришлось терпеливо сидеть, пока поток рыданий не начал стихать. Больше особо делать было нечего, и Лютер поневоле задумался, что чьей-то жилеткой был в последний раз невообразимо давно, может быть даже и никогда. Люций перешел на всхлипы и сам первый постарался отлипнуть от Лютера. Ему наверняка теперь тоже было неловко. Паладин проявил некоторую фантазию в попытке его отвлечь. Он вытянул из кармана искусно вырезанные из дерева листья, нанизанные на шнурок. — Смотри. Лютер вложил шнурок в его ладонь. Полуэльф почувствовал теплоту его мозолистой ладони, и, кажется, правда заинтересовался тем, что ему дали. Он провел по выглаженным временем краям одного листика пальцами и принялся всматриваться в прорезанный узор жилок. — Такие странные, не могу понять, — голос его был хрипловатый. — Это листья деревьев калибанского леса, — охотно пояснил Лютер и пустился в дальнейшие объяснения. — Обереги. Эти сделала моя мать, когда я родился. Удивительно, не могу представить ее с маленьким ножом вместо двуручного меча. — Красивые, — заметил Люций. Оберег правда был хорошо сработан. Деревяшки с тихим стуком бились друг об друга, в тонко вырезанных прожилках виднелась не стершаяся краска. — Родители делают их детям. Лес — конец и начало, то, откуда мы вышли и куда уйдем, — Лютер почувствовал, что идет куда-то не туда сейчас. Не надо было о смерти. Он поспешил добавить: — Они берегут от зла. Люций промычал что-то неразборчивое в ответ. Он перебирал деревяшки в руках. Лютер рассудил, что сейчас будет лишним говорить, что он сам хотел бы передать этот оберег полуэльфу. Пусть лучше как-нибудь в другой раз. Сейчас он решил найти слова повеселее. Почти кто угодно справился бы с развлекательными историями лучше него, но сейчас тут был только он, Лютер, чувствующий ответственность за пригревшегося рядом нелюдя. Но он все же постарался пуститься в рассказы про родной Калибан, оставшийся далеко за океаном, да выбирал какие посмешнее. И Люций вроде даже посмеялся — на рассказе о том, как оруженосцы потешно учатся в специальном загоне держаться в седле в латах. Сам-то полуэльф наверное никогда в жизни брони даже не надевал. У него было свое какое-то заклинание на этот счет, из которого тот почти не вылезал. Так что он хохотал над несчастными калибанцами, страдающими в своих железных бочках. Лютер в свое время тоже, признаться, хохотал наблюдая это в живую, правда, уже только после того, как сам выучился и практически сроднился со своей броней. Хорек вернулся на Люциевы колени и обнюхал заморский оберег своим носом. Предатель, — подумал Лютер, — вернулся только когда все улеглось. Лютер ласково потрепал Люция по волосам. Фляжку свою он забрал, заменив на бутыль с водой. Люций был теплым и усталым, и Лютер помог ему устроиться на кровати. Связку оберегов он забирать не спешил, но Люций сам протянул их. — Спасибо, — проговорил он уже в полусне, — за все. Лютер снял со шнурка один из листов, оставив тот в Люциевой ладони, и вышел, осторожно прикрыв дверь. В груди его странно щемило.