Мы были группой

Мы были великолепной группой. Наверное, единственным местом на всем белом свете, где я мог быть счастлив. Сейчас, рассматривая пыльную студию с отваливающимся поролоном на стенах, я не знаю, что хочу сделать больше: ностальгически улыбнуться, подбирая упавшие постеры, или разрыдаться в осознании собственной потери. Моя гитара была мне лучшим другом, этот диван с торчащими пружинами – лучшими объятиями, а тексты наших песен – лучшей поддержкой. Но все это было на шаг позади Вэй Усяня, стоящего даже впереди меня. На всю жизнь я запомнил только два вида: полный пьяный, но счастливый зал, ликующий от нас на сцене, и спина Вэй Усяня, стоявшего лицом к людям. И я рвался вперёд, к чему – не знаю. Может, хотел с головой окунуться в толпу и ощутить, как она держит меня над землей, или мне было достаточно только пары рук, и хотел я прыгнуть именно к ним. Он пел, а я играл. Он шёл, а я следовал за ним. Он творил невообразимые вещи, а я хотел так же. И таких «а я» было с нами бесконечное множество – из них мы и состояли. Да сама наша группа называлась «а мы». Только я не заметил, когда это «мы» разделилось, стало отдельными личностями. Возможно, сейчас больше всего я хотел разорвать выцветший постер с карикатурным динозавром, который Вэй Усянь считал произведением искусства. Это было самым ярким желанием, застилающим глаза и двигающим руки, но маленькая надпись внизу «ТЫ» не давала мне этого сделать. Только напомнила то, как Вэй Ин залетел в эту каморку с рулоном руках, налету разворачивая его и крича: «Цзян Чен, я нашёл твой портрет! Теперь это официально наш талисман!». Уродское изображение, искаженное, безобразно карикатурное и с ядовитыми цветами. Кислотно-фиолетовый динозавр на зеленом фоне с самым недовольным лицом, которое только можно было изобразить. Он ведь даже не удосужился написать кто этот «ТЫ», словно и так будет ясно, даже спустя десятки лет. И, черт возьми, правда ясно без пояснений, ведь даже Не Хуайсан, увидев постер впервые, залился смехом и спросил с каких пор в группе теперь два Цзян Чена. Диван жалобно скрипнул подо мной, выпячивая ржавые пружины. И куда делся весь поролон? Я помню как прибегал сюда и с разбега приземлялся прямо на диван. И скрип его мне казался песней, и треск был приятной мелодией. Кряхтение Не Хуайсана, которого я непременно придавливал, тоже осталось в память отчётливым звуком. Наш мир в принципе, казалось, был таким звучным и шумным. От звуков я не мог скрыться нигде, поэтому менял одни на другие: дома звучала тишина с переменой на драматично разлетающиеся тарелки и тяжёлые крики, а эта каморка была наполнена музыкой. Стоило сюда зайти, как закладывало уши, ведь тишину здесь презирали – избавлялись от неё всеми возможными методами: громким хохотом, бренчанием на гитаре, ударами по барабану и пением. Мы скрипели диваном, сталкивали стеклянные бутылки друг с другом, дрались и валялись, смеялись и кричали. Мы жили звуками до тех пор, пока в нашем доме не прозвучал мотив, который не должен был знать о нашем мире. Его не должно было существовать в нашей вселенной, всё вокруг было создано исключительно в защиту от него. Голос моей матери и стук в дверь прервал музыку и впустил тишину. Ненадолго, но достаточно, чтобы всё вокруг сгорело пеплом. Её голос из-за двери в звенящей тишине требовал выходить, а выломанная дверь означала конец жизни. На ней висел постер с динозавром. Сейчас дряхлая дверь даже не закрывала проход, она была сорвана с петель и треснута. Я совсем не хотел вспоминать об этом, поэтому с усилием отвёл взгляд от двери, переводя его на пробковую доску: сейчас она висела лишь на одном гвоздике, наклонившись в сторону, и на ней не хватало множество фотографий, которые раньше заполняли даже малейший просвет, наслаиваясь друг на друга. Осталось всего два фото, выцветшие и блеклые, остальные валялись где-то в грязи, на них невозможно было узнать даже наши очертания. Не только потому, что их покрыл слой пыли и грязи, но и из-за течения времени, заставившего нас измениться до неузнаваемости. На одной мы сидели на полу: я в слезах, а Вэй Усянь невообразимо счастливый. В тот день он нашёл самую острую лапшу, изобретённую человечеством, и притащил к нам. И я бы даже не притронулся к ней, если бы не наша страсть к спорам и соревнованиям. Заранее проигрышное решение, которое я принял, в итоге обернулось для меня литром слез и молока, долгими подколками и этой дурацкой фотографией. Не Хуайсан принял куда более мудрое решение, оставшись в стороне, не выпуская камеру из рук. Он снимал весь процесс спора и заливался смехом, а камера без конца дрожала. Окончательно он сдался, как только я начал стирать слёзы, при этом отворачиваясь и стараясь всячески их скрыть, а Вэй Усянь, наслаждавшийся лапшой, видя меня, покрытого красными пятнами, не выдержал и засмеялся так, что лапша полетела на соседнюю стену. Кажется, я тогда чуть не подрался с ним. А может и подрался, но камера была уже давно выключена, а дрался я с ним так часто, что уже не помню подробностей. Ведь таких дней было в нашей жизни куда больше тихих или унылых. Но даже они со временем начали забываться. Второе фото было куда более важным, ведь тот день я помню ярко и четко. До сих пор злюсь на себя за то, что считаю его лучшим в моей жизни: мы стоим втроём, корча странные лица, но храня в себе сладкое предвкушение. Предвкушение сцены и зрителей, мы ждали музыки, ведь шли делиться ей впервые. Незнакомая комната, ставшая нам гримёрной, косметика, нагло позаимствованная у А-Ли, и жуткие чёрные круги под глазами, которые мне нарисовал Вэй Усянь. В отместку на его лице появилась надпись «хуй», а хохочущий Не Хуайсан обзавёлся карикатурным членом на всю щеку. Мы так долго издевались над лицами друг друга, что времени на то, чтобы что-то исправить, уже не было. Пришлось выходить так. Только Не Хуайсан не забыл остановить нас за мгновение до выхода и заставить сфотографироваться в отражении зеркала. Он – до ужаса важный с хуем на лице, Вэй Усянь – улыбающийся и оттягивающий кожу под глазом, будто его лицо можно было сделать ещё страшнее, и я – как всегда, недовольный и торопящийся на выход. — Да не торопись ты! Не убегут оттуда наши фанаты без тебя. — прокричал Вэй Усянь мне в спину. — У нас еще фанатов нет, чтобы им разбегаться. Зато жюри попрет нас куда подальше с этого конкурса вместе с вашими фотографиями. Не Хуайсан, зачем ты поддерживаешь весь его идиотизм? Не Хуайсан в свою очередь беззаботно рассматривал своё отражение в зеркале, словно рисунок на его лице не только не мешал ему любоваться собой, но и радовал. — Понятно, и с кем я ещё разговариваю. На выход, живо! — наконец-то уговоры подействовали, и парни приблизились к двери. Вэй Усянь на лету обхватил меня и Не Хуайсана за плечи, выводя в коридор и не отпуская на всем пути. Я даже не старался выпутаться из его рук, только настойчиво прятал свои. Боялся, что пальцы начнут трястись. В тот момент я был уверен, что от выхода на сцену зависит вся моя жизнь. Мне казалось, что нет ничего важнее, чем взять в руки гитару и сыграть так, чтобы в конце не чувствовать пальцев, обливаться пóтом и ощущать вибрацию пола от криков и музыки. Тогда я по-настоящему и легкомысленно желал отдать свою душу лишь одной песне – этого было достаточно для полноценного ощущения жизни и слишком ощутимого волнения. Я знал, что к этому стремился и Вэй Усянь, ведь исполнял он песни так, что срывал голос до хрипоты и головокружения. Невозможно играть вполсилы, когда впереди стоит кто-то, отдающий всего себя. Это невероятно раздражало и заводило и без того напряжённые нервы; заставляло желать победы уже не только в каком то конкуре, но и над всем миром. А мир ведь сосредотачивался всего в одном человеке. — Послушай, ты ведь знаешь, что лучше гитариста там все равно не найти? — шепотом спросил Вэй Усянь возле моего уха, в очередной раз вытягивая меня из задумчивости. — Даже можешь вслух не соглашаться, я-то знаю, насколько ты крут. Тем более, у нас есть Я, а слышал ли ты когда-нибудь солиста пизже? Уверен, что нет. Так что собрались! Я вас не подведу. — сказал он уже громче, обращаясь и к Не Хуайсану, а я наконец выкрутился из-под его руки. — Вот о себе бы и подумал. Сфальшивишь хоть в одном моменте – я тебе ноги переломаю и на сцену будешь в инвалидном кресле выкатываться. — Цзян-сюн слишком жесток к Вэй-сюну. — заметил Не Хуайсан, посмеиваясь в кулак и оставаясь в объятиях Вэй Ина. — Тебя, вообще-то, тоже касается. Разговаривать времени больше не было. Все инструменты уже вынесли на сцену, а мы стояли прямо перед выходом. У меня оставались лишь мгновения, чтобы настроиться, но Вэй Ин не оставил мне их, шагнув вперед и утянув за собой меня с Не Хуайсаном. Толпа была уже разгорячённая, поэтому новых конкурсантов приняла воодушевлённо, чем Вэй Ин несомненно воспользовался. В мгновение ока он оказался у микрофона, представляя нас, параллельно говоря какую-то чушь, в которую я не вслушивался ещё тогда, сосредоточенный на гитаре. Начинать должен был я. Все было готово, все было идеально, я несомненно был в лучшей форме, но что-то не давало покоя: я был не дома, не в родной каморке с узкими стенами и скрипучим полом; я стоял не на грязном ковре, а на идеально-гладком паркете, надо мной была не трескающаяся штукатурка, а высокий потолок, который я даже при всем желании разглядеть не смог бы. Передо мной стояли люди, а не пустота, ставшая лучшим зрителем за время игры в группе. Вэй Усянь закончил говорить, и зал заполнила тишина, а мне ничего не оставалось, кроме как представить себя в одиночестве. Я вырисовывал в голове силуэт дивана, двери, барабанной установки и стойки микрофона. Лишь я один стоял с гитарой в руках и начинал играть. Только для себя, но так, будто меня видит весь мир. Я начинал бодро и сильно, как всегда и хотел, сразу обращая все внимание на себя. Потом в бараны кто-то ударил, и я увидел Не Хуайсана, поддерживающего мою игру. Мы оставались одни в каморке с пустыми зрителями, готовые играть в никуда и мечтающие о мировой арене. Казалось, наш дуэт должен был продолжаться, доводя эту истории до конца, лишь опираясь друг на друга, но голос Вэй Усяня поменял все. Я открыл глаза и наконец оказался на сцене. Он стоял впереди меня, готовый, кажется, прыгнуть в толпу, лишь коснувшись микрофона, а я не знал, на что смотреть. Я сам желал выскочить вперёд, прижаться спиной к Вэй Усяню, поддерживая его и пытаясь устоять сам, ни на мгновение не позволяя музыке затихнуть. Люди подпевали, не зная слов, они танцевали, привыкая к ритму, а я поражался гитаре в своих руках и голосу Вэй Усяня. Стало плевать на все. Я в очередной раз забыл что такое тишина, забыл звук разбивающихся тарелок и повышенный тон голоса. Голос существовал только один и стоял он прямо передо мной. Со мной в мире остались лишь напряжённые пальцы, сдавливающие струны, двигающиеся без моего ведома, свет, бьющий с потолка прямо на нас и почему-то совершенно неслепящий глаза. Я играл так, будто меня никто не видит, но четко осознавал, где нахожусь. Смотрел прямо в толпу, не встречаясь ни с кем взглядом. Только в тот момент я в полной мере осознавал, насколько крут в своей игре и группе: чувство важности заполняло меня от каждого удара барабанными палочками, слов в песне и звука напряжённых струн. О, как же прекрасны были струны в то мгновение, ставшие отражением моих мыслей на долгие годы. Возможно это и правда лучший день в моей жизни, но даже сейчас я не хотел этого признавать. Раньше это казалось очевидным, не стóящим того, чтобы произносить вслух, но теперь я бы скорее разодрал горло в кровь, чем произнёс нечто подобное. Мне казалось, что я был рождён для сцены, и все вело меня именно туда. Но дорога оборвалась на последней ступени, утягивая меня в бездну, а Вэй Усянь, стоявший всегда на шаг впереди, успел отойти. Он добрался до места, которое для меня было смыслом жизни, и не оглядывался на разрушенный путь после себя. Мне было позволено злиться за это. И зачем я вообще пришёл сюда? Столько лет об этом месте вспоминали только пыль да грязь с пауками, как вдруг новым гостем стал и Я. Гостем. Я усмехнулся, откидываясь на спинку дивана, раскидывая руки в стороны. Стать гостем в собственном доме – ничего ущербнее в жизни не слышал. Как это возможно: ощущать себя чужим в месте, где знаешь каждый след от горящего окурка на обшивке дивана? Ладонь непроизвольно нащупала один из таких ожогов. Кажется, это Не Хуайсан уснул, растянув руки, как я сейчас, и не потушив сигарету. На подлокотнике их осталось больше всего, ведь Вэй Ину часто было слишком лень подниматься за пепельницей, лежавшей в двух шагах от него. Я же оставил всего пару следов, будучи в глубокой задумчивости или промахиваясь мимо тарелки, служившей вместо пепельницы какое-то время. Чем дольше я здесь находился, тем чаще задерживал взгляд на вещах. Нужно было уходить как можно скорее, ибо, на что бы я не взглянул, все отражало мгновение и было сложно закрыть глаза и забыть его. Невозможно взять и вырезать часть жизни, когда лишь она тебя и формировала, – я пытался сделать это с мгновения смерти родителей, но так жалки были эти попытки, что оставалось только уничтожать все материальное. Кто бы мог подумать, что вещи хранят воспоминания куда лучше людей – я на своём опыте в этом убедился. Иначе как объяснить то, что, глядя на скошенное зеркало в углу комнаты, я вижу не трещины на нем, а надписи маркером? «Не скучай. Я уже тут» «Цзян Чена мучает недосып и недотрах и Волан-де-Морт» «Завалите.» «Живые беспокоятся о смерти! Позорище!» «Уебы» «Истинное достояние человека – порно с картинками» «Не благодари, не извиняйся» Каждый день зеркало заполнялось новыми записями, рисунками, матами и переписками. Неизменным на нем оставались лишь кучи маленьких членов, которые Вэй Усянь каждый день скрупулёзно пополнял и крупная надпись в середине «А мы!..». Теперь на зеркале нет никакого «мы». На месте надписи появились длинные трещины, и с этого момента прошла уже целая вечность без нас. Нет, больше нельзя здесь находиться. Я достаточно вспомнил. И без этого я прекрасно понимал, почему Вэй Усянь стал популярен, и почему он все-таки смог связать свою жизнь со сценой. Лишь однажды я посмотрел его выступление, и то – не специально, не смог переключить прямую трансляцию, пока ехал в машине. Теперь же и по сей день я делаю все возможное, чтобы не вспоминать о его существовании. Но Вэй Усянь, как всегда, будто на зло полностью игнорирует это желание даже на расстоянии и все равно появляется в моей жизни как назойливая ссылка: его песни играют на радио в машине, его фото мелькает в ленте, его фанаты выставляют видео с концертов, а реклама билетов висит чуть ли не под моим носом. Я думал, что сошёл с ума окончательно, когда передо мной оказался телефон с постом о новом концерте в соседнем городе. Успел пару раз протереть глаза прежде, чем опомнился и понял, что телефон мне протягивает Цзинь Лин, и в нем действительно говорится о Вэй Усяне. В ещё более удручённом настроении я наконец нашёл в себе силы подняться на ноги и уйти. Хотелось сделать это резко, но взгляд все равно цеплялся за все вокруг. За разбитым окном мне виднелись метель и холод, а в комнате пледы, утащенные из дома, тепло лишь от горящей сигареты и стучащие пальцы, набивающие мотив песен. Скривившись, я ещё сильнее впился ногтями в ладонь, не в состоянии развидеть в разваливающимся ящике коллекцию книг Не Хуайсана. Как бы ни отводил взгляд, все равно на отваливающихся обоях видел плакаты и рисунки вместо пятен. Я был готов сбежать, разрушая оставшиеся остатки воспоминаний, но все равно замер, стоило взгляду упасть на кучу хлама в углу комнаты – то была единственная вещь, которую я бы хотел увидеть целой. Сейчас было жестокостью даже вспоминать о ее существовании. Против собственной воли я опустился на пол и коснулся когда-то гладкой и глянцевой поверхности глубокого синего цвета. Царапины покрывали ее, оставляя ощущение шероховатости от прикосновения. Даже сквозь деревянные доски, валявшиеся сверху как груда мусора, виднелись ржавые струны. Я не выдержал и вытянул гитару из-под досок, слыша жалобный скрип железа. Разломана пополам. Только старые струны удерживали две части гитары рядом, постепенно разрываясь и ржавея со временем. Ни единой мелодии им больше не исполнить. Отпустив гитару, я сжал пальцами глаза, не в силах смотреть на это. То, что я до сих пор надеялся, что она целая, ещё смешнее, чем мое появление здесь. Четко помня, как выронил гитару от ужаса, а потом появление чужих рук на ней, я все равно желал увидеть ее не сломанной. Почему? Почему это произошло? Почему гитара сломана? Почему я оказался с Вэй Усянем? А почему я расстался с ним? Почему я полюбил музыку? Почему видел смысл жизни в ней? Вернее… почему не видел смысла без неё? И почему же Цзинь Лин пошёл по тому же пути?.. Такой же, как и я: наивный, идейный и мечтающий о нереальном. Я не могу даже объяснить ему, чем заканчивается подобное, потому что он такой же, как и я: счастливый и несчастный. Я не в силах донести, что любая страсть в конце концов заканчивается, даже если ты сам этого не хочешь, потому что свою до конца так и не отпустил. И от этого только хуже, потому что моей воли в этом не было. До сих пор не знаю, что меня разозлило сильнее: покупка гитары, неумелые бренчания на ней из комнаты или постер с концерта Вэй Усяня. Я хотел кричать каждый раз, как заходил к Цзинь Лину ещё с появления там колонок, играющих исключительно когда-то любимую мной музыку, поэтому сам не заметил, как редко стал у него появляться. Мне хотелось разнести все там в щепки, крича, какой же он малолетний дурак, раз совершает мои ошибки. Наступает на те же грабли и радуется этому. Вбить в голову, что все, чем он пытается себя окружить, – ничто иное, как мимолетная глупость. Нужно быть полным идиотом, чтобы верить в исполнение этой мечты и, кажется, Цзинь Лин и был этим идиотом. Дверь с хлопком закрывалась, постеры падали со стен, музыка включалась на всю, заполняя мою жизнь до боли знакомым голосом, не вслушиваться в который я не мог. Даже чёртовы тексты были слишком понятными, будто говорили обо мне, из-за чего я вырубал свет во всем доме. Да на что Цзинь Лин наделся, подсовывая мне билеты на его концерт? Я чуть не разбил телефон, что он мне протягивал. Остановился только тогда, когда в лицо его взглянул. Ни на что он не надеялся. Заранее ответ зная, все равно попросил, будто окончательно в чем-то убедиться хотел. И убедился, черт возьми. Я тогда ещё не понял, в чем именно, поэтому просто проигнорировал и посоветовал не подходить мне с такими запросами, иначе не то что концерт никогда в жизни не увидит, из дома не выйдет в принципе. Убеждённость в его взгляде просияла ещё сильнее, но я вновь не обратил внимания, а Цзинь Лин молча ушёл. Через несколько дней он не вернулся домой. Телефон недоступен, в школе не видели, вещей дома нет, денег в тайнике – тоже. Второй раз в жизни я испытал такой страх, что был готов рвать волосы на голове, лишь бы знать, куда податься. Куда бежать, где искать, что делать? Я крутился как белка в колесе, бессмысленно повторял одни и те же движения и хватался за телефон, не зная, кому позвонить. На земле меня удержала только записка, оставленная на столе: «Не волнуйся слишком сильно. Я вернусь. Просто без музыки я – ничто». В этот момент я был уверен, что, если увижу Цзинь Лина, то по-настоящему переломаю ему ноги. Музыка, эта гребаная музыка! Чертов концерт, идиотский Вэй Усянь и хренова гитара, которую он взял с собой! Да почему же ты такой глупый, Цзинь Лин?! Почему ты такой же, как я?! Рвёшься к тем же вещам, к тем же людям и мечтам, не замечая ничего вокруг, игнорируя обреченность затеи. Если ты продолжишь в том же духе, ты и сам будешь обречён! Я по-настоящему не знал, что мне делать. Разумнее всего было сразу же завести машину и поехать в соседний город на концерт, расталкивать там толпу и за шкирку вытягивать Цзинь Лина из зала, не обращая внимание на человека на сцене. И я обязательно это сделаю, ведь уже давно готов ехать. Я выезжал из дома, направляясь прямиком в другой город, но почему-то оказался здесь. Мне было даже не по пути, нет смысла оправдываться, что я случайно заехал сюда. Я забыл, что Цзинь Лин действительно очень похож на меня. Я забыл себя в юности, сбегающего из дома, чтобы спрятаться. Если у него концерт, то у меня эта каморка, если у него встреча с Вэй Усянем, то у меня... тоже. Если я сбегал от матери, то Цзинь Лин бежал от меня. Я вновь осмотрел комнату. Сдерживал порыв остаться здесь ещё ненадолго, потому что каждый раз находил за что зацепиться и что вспомнить. Наверное, я ещё забыл и про одиночество, с которым бороться возможно было только здесь. В вечно грязной, часто душной и темной каморке, где не заканчивались наши песни. У меня было хотя бы это, а что же есть у Цзинь Лина?.. Желание переломать ему ноги заметно уменьшилось, но вот найти его и вернуть домой я хотел все больше. Кажется, при встрече вместо того, чтобы отвесить заслуженный подзатыльник, я смогу лишь потрепать его по голове. Наконец отрываю ноги от пола и выхожу из комнаты. Я сюда больше никогда в жизни не вернусь. Потому что к тому времени, как у меня появится для этого повод, здесь уже ничего не останется. И вспомнить будет нечего.