Excess

— С днём Святого Валентина, любимый, — Сынмин протянул вперёд коробочку, завязанную тонкой красной лентой, на которой болталась маленькая открытка с аккуратно выведенными милыми сердечками и уже произнесёнными словами. Края этой ленточки завивались словно кудряшки. Ким сам вечером старательно ножницами их закручивал, чтобы добиться идеальной симметрии, ведь всё должно соответствовать его молодому человеку. — Сынмин, это так мило, — Джисон принял подарок, как можно более бережно распаковывая его. Он не переставал улыбаться, постепенно снимая слои обëрточной бумаги и укладывая их рядом с собой на диван, не забывая перед этим читать маленькие сердечки с надписями. — Боже мой, ты знаешь, я и не думал, что мы так точно попадём, — пока Ким уповает в неком непонимании, Хан достает из кармана мешковатой толстовки коробку чуть большего размера, быстренько вручая её удивлённому Сынмину. В этот день они хотели просто спокойно посидеть вдвоём дома, посмотреть какой-нибудь фильмец, параллельно поедая всяческую ересь: чипсы, мороженое, попкорн или что-то другое. Главное — просто быть вместе, а остальное уже неважно. Но, не сговариваясь, подготовили друг другу подарки и даже, как оказалось, парные. Сынмин понял это, открывая коробку, которая была упакована не так герметично, как его, но всё же со вкусом: на голубенькой крышке красовался голубо-розовый бантик, он не был продолжением ленточки, а просто приклеивался сверху, придерживая собой маленькую картинку, как показалось Сынмину изначально. Но на деле это оказался его портрет, нарисованный от руки его парнем. На нём Ким сидел на корточках, закрывая лицо руками и улыбаясь глазками. Чёлка спадала вперёд, прикрывая и без того спрятанное личико, но всё равно было видно, что на рисунке он счастлив. В каждой линии, в каждом мазке чувствовалась любовь, с которой человек рисовал его. Ким долго разглядывал свой портрет, обводя пальцем выпуклые слои краски и периодически поглядывая на человека, что создал эту красоту. Пусть он не слишком любил себя на фотографиях и других изображения, но нарисованный любимым человеком он казался себе самым красивым в мире. А эта фотография однозначно теперь станет его самой любимой. — Солнце, я понимаю, что ты у меня самый красивый, но собой можно и потом полюбоваться. Там дальше ещё кое-что есть, — молодой человек провёл костяшкой указательного пальца по кончику скуксившегося от наигранного негодования носа и выхватил из рук рисунок, пряча обратно в карман. Сынмин от такой наглости даже глазки шире распахнул, но спорить и пытаться забрать свой подарок обратно не стал, пробираясь под крышку. Под ней в поролоновых розовых сердечках лежал маленький брелочек — бельчонок. Его милые щëки слишком сильно напоминали Киму одного человека, а маленький свитерок был в точности, как их парные. Теперь уже он понял, почему парень так отреагировал на его подарок, ведь в его коробочке лежит подобный брелочек, точнее брелок из этой же коллекции. Он подарил ему маленького щеночка, который опять же натянул на себя парный к свитеру бельчонка свитерочек, пушистые ушки свисали до самого горлышка, особенно пушась на концах. — Ментальная связь, не иначе, — Сынмин усмехнулся. — Мы просто соулмейты, а не ментальная связь! — Джисон обиженно скуксился, изображая, будто ответ Кима ранил его, и так большие глаза превратились почти в блинчики и поплыли, словно бы он вот-вот начнёт плакать. — Неужели ты так не считаешь? Всё, прошла любовь, завяли помидоры? Пока он не произнёс последней фразы, Сынмин и правда думал, что обидел его — такой уж у него парень слишком ранимый и мягкотелый, его может задеть любая мелочь. Но иногда тот этим пользуется, выманивая что-то у возлюбленного, а иной раз просто в шутку разыгрывает спектакль. Собственно, за эти нежность, хитрость, ранимость и ещё множество других качеств Ким его и полюбил. Вот и сейчас, смотря на хитрющую и зловредную морду, он это понимает. У него нет ни капли злости за подобного рода манипуляции, он никогда на это не обидится и не рассердится. — Ты знаешь, какой ты? — он наигранно закатил глаза, легонько ударяя плечо парня, на что тот только залился смехом, одаривая Сынмина милейшей улыбкой. — Да, за это ты меня и любишь, — шантажист. Но никто бы никогда так даже думать не стал, ведь его лицо сделалось настолько невинным. — А я люблю тебя за то, что ты на меня никогда не злишься, за то, что ты всегда мне веришь и всегда успокаиваешь все мои истерики и выходки. Спасибо тебе, любимый, — он приподнялся с дивана, чтобы чмокнуть своего парня в нос и обнять, после чего опустился обратно, дабы продолжить рассматривать своего щеночка, который так напоминал Сынмина. Он глядел на него с неким упоением, будто убаюкивал маленькое плюшевое создание, поглаживая по пушистым ушкам и проходясь большим пальцем по вихрастому носику. Он глядел так, словно этот щеночек был чем-то, что ему дороже всего на свете. Но Ким заметил, что в этом взгляде было ещё что-то иное, странное и непонятное ему. Это было похоже на извинение и сожаление, от такого в глазах любимого человека, да ещё и в этот день, на сердце становилось особенно неспокойно, будто он упустил что-то важное, и теперь пазл не складывается воедино. Что бы он не делал, как бы не старался понять — ничего не выходило. Так было уже не впервые — каждый раз, когда его возлюбленный бросает на него отдалённый взгляд или просто смотрит, думая, что Сынмин не видит, думая, что он не замечает, в глазах его читается сожаление и вина, огромная вина за что-то, понятное лишь ему одному. Все его касания в последние пару месяцев говорят о том же самом: он долго держится, когда должен отпустить, и быстро пропадает, когда обязан задержаться, чтобы передать хоть немного того тепла, что и раньше, — всё потихонечку становится однообразным. То, что должно просто будоражить чувства от вздрагиваний, заставляет задуматься, а то, что должно заставлять трепетать от тепла и огромной тягучести времени и неразрывности, заставляет лишь думать от том, в какой момент это всё поменялось. Смотреть на это без грусти невозможно, и Сынмин опять начинает плакать. Когда он ловил на себе такие печальные глаза, полные сочувствия и не только со стороны своего парня, казалось, что все вокруг, кроме него самого, знали, что происходит. Это убивает ещё сильнее. Слеза, вторая достигают подбородка, нос уже щиплет настолько сильно, что невозможно оставаться беззвучным, но он терпит: не всхлипывает, не издает ни шума, а просто созерцает то, как его возлюбленный держит в себе, хотя они раньше друг от друга не подумали бы чего-то скрыть, смотрит на то, как парень давится собственными чувствами и пытается залечить и исправить то, что уже начало гнить и разить до такой степени, что даже Ким это заметил. Ворот свитера уже намок. «Как же хорошо, что на одежде моих слëз не видно», — мимолётом проносится в голове Сынмина, пока он без зазрения совести вытирает рукавом свитера глаза, тщательно, чтобы каждая ресничка осталась сухой, щëки, чтобы ни одной мокрой дорожки не блестело, нос, чтобы тот скорее вернулся к родному бледно-бежевому оттенку, и, наконец, подбородок и шею. Делает всё тихо, спокойно, не торопясь, дабы не растревожить погруженного в транс самобичевания парня и не выдать того, что он понимает: всё не в порядке. «Как захочет — сам расскажет», — он аккуратно разворачивается, направляясь прямиком в ванную, чтобы наконец дать себе волю. Как только замок щёлкает, он оседает на пол. Сынмин правда не может понять, чем так задел или обидел своего возлюбленного, что тот так себя ведёт: скрывается, постоянно где-нибудь пропадает, не говорит о том, чем занимается и что с ним. Кажется, Киму уже проще смириться, чем что-либо разузнать. Но это всё копится. Башня без фундамента: её всё строят, складывают кирпичик за кирпичиком, а она наклоняется то в одну сторону, то в другую, всё грозится треснуть, сыплет песок стëршихся друг о друга кирпичей на земь, колышется, стонет и когда-то в конце концов развалится. А пока Ким поднимается с нагретого собственной тушей кафеля, подходит к умывальнику и вздёргивает голову к зеркалу: оттуда на него глядит некто бледный, с краснючими глазами, что к внешним уголкам сходятся в красные следы на стёртой и изожженной солёной водой коже, а зрачки в этих очах плывут невесть чем, то ли слезами, то ли ненавистью к самому себе. Хочется кричать, сломать чëртово кривое зеркало, ведь это не он, не его отражение, но сил нет, даже чтобы замахнуться, о каком разбить идёт речь. Поэтому он очередной раз подтупливает взгляд где-то там в глубине и наклоняется к умывальнику. От керамики веет холодом, как и от всего в этом чëртовом месте. Здесь нет живых, только если полудохлые горесть и грусть пляшут по вечерам. Вода щиплет, яростно издевается над изнеженным личиком, она ледяная, от чего руки в скором времени краснеют, а после и синеют, но Сынмин не спешит их одëргивать. Онемели, не чувствует, теперь можно. Он ещё раз поднимает глаза на зеркальную поверхность навесного шкафа и подмечает то, что синяки под глазами увеличились и приобрели серый оттенок. Мысленно отметив себе, что стоит использовать больше консилера, он покидает тёмное помещение, закрывая и свои слëзы там же, а взамен натягивая расслабленную улыбку. — Сын… — не произнеся до конца его имя, Джисон осёкся, немного вздыхая, а затем копируя выражение лица пришедшего. — Сынмини, — заново начинает парень, зазывая Кима на кухню, тем самым заставляя его замереть. «Опять это слащавое подобие прозвища», — горький смешок слетает с его уст, он осëкся, забыл, что должен себя сдерживать. — Что? Что такое? — именно сейчас его якобы взволнованность и насторожённость кажутся такими наигранными — в этом весь он. Его парень настоящий актёр, и только с ним он раньше не натягивал на себя эти маски. — Прости, вспомнил недавнюю ссору с Ликсом, — вот она, проблема, которая недавно у них появилась, — Феликс. Изначально он был отличным другом и просто прекрасным человеком, но теперь бельмо на сынминовом глазу. И сейчас он это ясно понимает по тому, как резко оживляется мимика его возлюбленного на этом имени, — на работе. — Ты опять к нему цеплялся? — Хан отворачивается к плите, не желая видеть возмущенного парня, и игнорирует смешок, ощущающийся как плевок. — С чего бы мне это? Мы просто вспылили из-за составов, в которых играем. Я оказался во втором составе, а он — в первом. Дак у нас ещё и роль одинаковая, — он не успел договорить, как его перебили. От праздничной романтики не осталось ни йоты, теперь здесь полыхал пожар. — А чем вас это не устраивает? Ты много лет в театре, должен знать, что у составов одинаковая важность, а то, что роль такая же, вообще не важно. — Ты глуп или прикидываешься? — гнев уже не на шутку взыграл в обычно непоколебимом Сынмине. Ему хотелось рвать и метать, просто чтобы донести до Джисона суть. Но тот всё яростно отражал, сохраняя почти полное хладнокровие. Ким не пальцем деланный, знает, что так тот пытается скрыть противоречивые чувства, ощущаемые им в последнее время. — Ты в первом составе, так ведь? Это был не вопрос, а скорее утверждение. Он упорно игнорировал то, к чему сам же и вёл, предпочитая думать, что это солнышко-Ликси клеится к его парню, а не наоборот. — Ну да. Нам так не впервой играть, не переживай ты сильно по этому поводу, — он развернулся, с вызовом глядя на Сынмина. «Устаканил чувства наконец», — осознавая, что таким образом игра становится нечестной, он тоже попытался собраться и взять себя в руки. Когда их отношения перешли в какие-то игры на слабо, он ещё не понимает, но даже так преследует цель выиграть в бесполезном соревновании, доказать очевидное… скорее, себе. Серьёзного разговора у них, очевидно, сейчас не выйдет, поэтому Ким перенимает настроение Джисона и двигает бровками, показывая, что готов к этой игре. Тогда тот отталкивается от столешницы, подлетая к Сынмину, чтобы заставить его перестать думать о его взаимоотношениях с Феликсом. Он подходит к Сынмину в считанные секунды, притягивая к себе вплотную так, что тот чуть ли не ударяется носом ему в щеку. Он не заботится о нежности или аккуратности, сейчас все его мысли крутятся возле одной: выбить предчувствия из головы Кима — поэтому он, не думая, впивается в чужие губы. Покусывает, сжимает, лижет, упивается сладкими полустонами, проходящими вибрацией по всей ротовой полости. Он жмётся всё сильнее, чтобы не оставить возможности думать о ком-то кроме него. А руки пляшут на взбудораженном теле: кисти оглаживают тазобедренные косточки сквозь плотную джинсовую ткань, иной раз напарываясь на контраст мягкой шерсти. Он пробегается по пояснице, считает позвонки, когда, торопясь, пытается вздёрнуть свитер. Наконец запустив холодные пальцы под тёплую вещь, звенит чужими ребрами, намеренно надавливая, да не слегка, а так, чтобы тело Сынмина вздрогнуло от боли и опало в крепкую хватку. Ким, в свою очередь, лишь часто дышит, давясь воздухом от контраста температур, пытается смягчить поцелуи, вылизывая чужое нëбо мимолетными мазками, когда ему это позволяют делать, зализывает собственные губы, чувствуя лёгкий металлический привкус, и хватается за шею, направляя голову Джисона. Он не привык к такому напору. Всегда всё в их постельной жизни было спокойно, в меру медленно, хотя иногда и мучительно медленно, но уж явно не так. Не так, что приходится глотать воздух рваными перерывами и стонать от боли из-за скорости. Они наслаждались, а не пытались убить друг друга, кусая в отместку, давя сильнее, чтобы было больнее, пытаясь переманить контроль. Сынмин не может сказать, что ему не нравится, просто в этом нет былых чувств, но об этом стоит подумать позже. В грудном отделе что-то хрустнуло, стоило только парню укусить Сынмина в шею, зажимая кожу вместе с мышцей под ней. Захотелось реветь от того, как же неприятно было выгибаться, треща по швам с громким звуком, но он сдержался, лишь сильнее вонзаясь ногтями в плечи. Он уверен, даже сквозь футболку он поразил Джисона, потому что на секунду тот дрогнул, колеблющимся рывком впиваясь чуть ниже, чем в прошлый раз. Поднимаясь по выпирающим костям грудины, парень сильнее давил костяшками на них, одновременно с тем стягивая свитер. Следы этих ощущений оставались и в тот момент, когда Ким уже отодвинулся и отцепился, чтобы стянуть вещь окончательно. К шерстяной кофте на пол полетела и футболка, а за ней — и ремень с чужих брюк. Теперь уже была очередь Сынмина красить и мстить. Не успевший опомниться Хан зарычал, откидывая голову до хруста — он прикусил бусинку соска, чуть оттягивая её и вращая между зубами. Безжалостно обкусывал ореол и опускался ниже, гребя кожу зубами, оставляя следы, впоследствии напоминающие парню, что не стоит больше начинать такой игры. Сынмин метит то ли от злости, то ли от ярости, возможно, от всего и сразу, красные пятна пламенеют по всему торсу парня. Ещё не успел погаснуть один очаг, как рядом уже колыхает новый, а за ним — и следующий. Парень крючится от боли, впиваясь ногтями в хрупкие плечи, после там останутся яркие полумесяцы, но для Кима это мелочь в сравнении с тем, как он окрашивает чужие грудь, торс, опускаясь, царапает нежную чувствительную кожу под пупком. Он оседает медленно на колени, вгрызаясь с особой силой совсем близко к резинке брюк. Это последний укус перед тем, как его наконец отталкивают. Джисон пытался это сделать между вскриками, воплями и стонами, как бы ему не было больно — всё равно нравилось. Сынмин валится на пол, вовремя выставляя назад руки, чтобы не удариться о пол головой. В глазах напротив бликует страх вперемешку с оглушающей яростью и слепой ненавистью. Все эти эмоции всё же тонут в тандеме шока и исступления. — Сынмин! — Хан пышет, его ноздри раздуты, капилляры глазных яблок виднеются красными змеями, а зрачки до боли огромны и бегают по чужому лицу. Он пытается выискать там ответы на вопросы, которые у него только что появились, но находит лишь надменность, холод и пустоту. — Что ты, чëрт возьми, творишь? — он плюет вопрос громким шипением, зажимая руками место последнего укуса; всё его тело содрогается, отчего перед глазами ходит взъерошенная чёлка, но это не мешает топить пугливый взгляд в чужой ухмылке. — Прости, увлёкся, — Сынмин бросает едва похожую на извинения фразу, поднимаясь на ноги, слегка разминая колени, и делает полшага вперёд, чтобы опуститься снова, только теперь на корточки. Он убирает руки Джисона, поглаживая по костяшкам худощавые кисти. В это время прикладывается губами к саднящему участку, зацеловывая невесомыми касаниями и зализывая покрасневший след от собственных зубов. На искусанные, треснувшие губы попадает кровь, выступившая в некоторых местах. Она — тёплая и сладковато-металлическая — заставляет их несильно гореть. Сынмин улыбается, чувствуя, как на макушку ложится ладошка. Джисон гладит Ким по волосам, слегка содрогаясь, но не пытается откинуть его от себя, лишь перебирая мягкие прядки пальцами. Касания его нежные, сдержанные, он извиняется, принимая позицию Сынмина, высказанную таким резким способом, и это не может не радовать. Чувствуя, что ранка перестала сочиться, Сынмин, отпрянув, встаёт, снова оказываясь на уровне глаз парня. Тот всё ещё остерегается и вопрошает: «Мне стоит бояться?» — но понимая, что очах напротив — смирение и нежность, не опасаясь, подаётся вперёд. На этот раз он осторожно прикасается к раненым губам, укладывая ладошку на щеку и ждёт. Ждёт, пока позволят, пока разрешат, и это происходит. Ким подаётся ближе, приобнимая за талию, двигает губами, немного шипя в поцелуй. Ранки саднят, стоит только неаккуратно прикоснуться, поэтому они действуют медленно, склоняя головы и не углубляясь, наслаждаясь невинностью этого действа. В носу начинает щипать, а под прикрытыми веками скапливается влага. Сынмин усердно старается сдержать накатывающие эмоции, но удаётся с трудом. Обида и грусть смешиваются воедино, поднимаясь из самых глубин тревожной души, и всё же проливаются первой слезой. Она стекает, медленно обходя крыло носа и падая на разрозненные губы, от этого Сынмин срывается. Он начинает реветь, не переставая целовать Джисона, поскуливая от безысходности, мокрые ресницы дрожат, как и губы. Он не может понять, что же с ним происходит, и разрывает лобызания, больше похожие на жалостливые и последние касания, чем на проявление чистой любви, но не спешит отпрянуть, а лишь сильнее жмётся, утыкаясь мокрым лицом в сгиб шеи. Слëзы начинают течь по голой истерзанной коже, зажигая боль Хана, что оцепенел в непонимании. В то время, как Сынмин прижимается к нему, рыдая и жаждя успокоения от родных объятий, он стоит, не зная, что сделать, чтобы утешить того, кого сам медленно убивает. — Сынмин, — он наконец выходит из ступора и окольцовывает хрупкое дрожащее тело, носом тычется за ухо, усыпляюще шепча, — ничего страшного, я сам в этом виноват. Знал же, что тебя тревожит это, знал же, что ты переживаешь из-за того, что мы с ним слишком сблизились в последнее время, — он поглаживает плечи и руки Кима, покрывшиеся мурашками, растирая, чтобы тот почувствовал, что не один, что не стоит из-за этого переживать. Хотя сам не верит себе, хотя знает, что есть, о чëм переживать, но об этом не сейчас. — Мини, успокаивайся, я здесь, я рядом. Сегодня же праздник, не нужно плакать, — его слова звучат для самого себя смешно, но более он не способен ничего предпринять. Они медленно раскачиваются, ведомые какой-то собственной музыкой, она слабая и уже не такая резвая, как в начале, а ещё, похоже, близится к финалу, ведь каждая следующая нота всё грустнее и преснее, постепенно утопает в тишине и пустоте. Они медленно движутся в мнимом танце в сторону спальни, оба уставшие и с тысячей мыслей в головах, но сейчас они не мешают, ведь разум медленно, прямо на ходу проваливается в сон. Стоит им только упасть на матрас, как всё и вовсе затухает, давая наконец-таки отдых от бренной реальности. На удивление, спали оба этой ночью наиотличнейше, можно даже сказать, что выспались. Настроение было прекрасным, а подкрепляло его то, что спросонья Сынмин ощущал родное тепло и приятный запах цитрусового кондиционера для белья, перемешавшегося с кокосовым гелем для душа. Сквозь неплотную ткань молочных штор проглядывало яркое февральское солнце, оно причудливыми пятнами делало леопардовый узор на ткани. Сынмин не хотел вставать, продолжая нежиться в объятьях, но так долго лежать не получится, сегодня у него репетиция, почему-то второй состав репетирует раньше первого, но ничего с расписанием не поделаешь. Его Джисону же можно было ещё лишних два часа поспать, а только потом собираться, пересекутся они сегодня, лишь когда Сынмин отправится домой, а он пойдёт на работу, ведь неизвестно, насколько поздно тот приползëт обратно. В этом и плюс репетировать первыми — у вас не получится задержаться дольше положенного, ведь помещения нужны другим коллективам или другим составам. Их театр не велик и имеет один большой и два зала поменьше. В первом проходят масштабные постановки, на которые сто процентов наберётся много народу, а два малых предназначены для внутренних, администрационных, заказных или репетиционных мероприятий, в общем, для тех, у которых билеты достать невозможно. Сегодняшняя репетиция проходит к довольно масштабной постановке. Играть этот спектакль им приходится не впервые, поэтому количество прогонов обещает быть небольшим, но всё же не минимальным, так как показ был приостановлен дольше, чем на пару месяцев. Утренняя рутина не кажется такой уж скучной. Сынмин пританцовывает у плиты, готовя завтрак и убирая то, что вчера было там оставлено, к слову, ужина у них так и не было. Он живо двигает плечами и беспорядочно переставляет ноги, обрисовывая никому непонятный узор подле кухонной тумбы, раковины и плавно двигаясь так же к плите. Он вытирает индукционную плиту прорезиненной тряпкой, поскрипывая в дополнение к музыкальному сопровождению слов певца. Как никогда весело даётся ему уборка и готовка. И вот чёрная керамическая поверхность литой столешницы блестит, а сверху стоит тарелка с ароматными блинчиками. Крупная горка блестит маслом, блины румяные и очень красивые, как сказала бы любая мама. От них исходит приятный запах, напоминающий о доме бабушки в те дни, когда ты ещё ребёнком приезжал к ней погостить. А подле стопки стоит банка сгущёнки, ещё больше дополняющая атмосферу. Уют. Есть Ким уже не хочет, ведь пока готовишь, вдоволь наедаешься. Он направляется одеваться и собираться, тихонько прокрадываясь в спальню, хотя и знает, что, когда Хан спит, его не разбудить даже пушечным выстрелом. Волосы после душа наскоро высушены и лежат довольно хорошо, поэтому он решил, что сегодня обойдётся без укладки и просто расчешется. Они пушатся, делая голову похожей на одуванчик. Сегодня его это ни чуточки не злит, лишь забавит, но заколоть их всё же придётся. Круги от тотального недосыпа почти сошли всего за одну ночь, поэтому много макияжа тоже не понадобится. Он сначала увлажняет кожу, наносит солнцезащитный крем и точечно консилер, чтобы перекрыть некоторые покраснения и парочку прыщиков. Больше ничего делать с собой сегодня не хочется, поэтому, немного припудриваясь, он заканчивает с этим. Насчёт одежды тоже сильно не заморачивается, быстренько натягивая брючки, рубашку и свитер — сегодня его всё это вполне устраивает. Дорога до тетра недолгая, ибо живут они примерно в километре, но очень живописная: деревья вдоль дороги покрылись инеем, а с некоторых веточек ещё и сосульки свисают, переливаясь тускловатой радугой на свету; на земле тонким слоем лежит снежок, отчего кажется, что трава стала серебряной и бликует холодом; а снежинки, кружащие в воздухе, дополняют эту прекрасную картину художника под именем природа. Пахнет тоже приятно — морозом. Этот запах необычен, ведь такой в городе тяжело почувствовать. Он чист до невозможности, как и голова Кима. Обычно, идя до работы, он вспоминает текст или прокручивает в голове, что ему нужно будет купить на обратном пути, куда зайти и что сделать — думает о бытовом или балует сознание праздной мыслью о иной жизни, выдумывая новую вселенную с другой версией себя: более совершенной, менее уязвимой и стопроцентно счастливой. Но сегодня об этом думать не хочется, да и есть кое-что поважнее и потрагичнее, увы, поэтому он предпочитает упиваться красотой улицы, а не топить себя в грусти. Но если музыка, звучащая дома во время готовки, уборки, сборов этому помогала, ведь пустота заполнялась строками из любимых песен, то сейчас её нечем перекрыть. Она так и существует, то и дело пропуская обрывки тревожных мыслей: — Когда всё идёт слишком хорошо, появляется ощущение, что каждая секунда — последняя в этом мире, — улица безлюдна, поэтому Сынмин может себе позволить порассуждать немного в слух. — Кажется, что всё вот-вот рухнет. А маска, которую на себя нацепил мир, треснет и побежит стеклянными брызгами по нашему втоптанному в землю счастью, — его всегда забавляло собственное умение нести философскую, отчасти правдивую дичь. Не сказать, что он был огромным философом или любителем заумных мыслей, просто долгое увлечение изучением трудов Данте, Сократа, Птолемея и множества других учёных давних лет дают о себе знать. — Неужели он и правда думает, что если последний день прожить в абсурдном подобии радостной и безбедственной жизни, то гореть в аду будет легче? — Сынмин поднимает глаза к небу, будто облака или их снежные слëзы дадут ему ответ, но сразу усмехается тому, что он делает. Даже такое отвлечённое размышление о собственном бытие не даёт ему отойти от основной мысли, которая тревожит его не первую неделю и подкрепилась поведением его парня вчера. Теперь он не пытается отодвинуть её подальше от себя, называя глупостью или несуразицей, всё: взгляд, действия, слова его возлюбленного — говорило о том, что тот влюбился снова, но в этот раз не в Сынмина, а в их коллегу. Для Кима это не было таким уж удивительным, он, честно говоря, думал, что такое произойдёт гораздо раньше, чем четыре года спустя. Он по сей день не понимает, как Джисон — такой энергичный, добрый, яркий и жизнерадостный — мог полюбить его — вечно мрачного, холодного, почти безэмоционального и неразговорчивого. Он всегда боялся, что обидит Хана своей излишней холодностью или отрешенностью, но тот мало того, что не обращал внимания на недовольные взгляды, постоянные ворчания и угрозы, да ещё и смог разбудить кое-что нежное и тёплое в нём, а также тактильность, которой у него отродясь не было, но именно с ним она появилась. Да, Сынмин старался быть теплее обходительнее, мягче и снисходительнее к своему парню, но с этим он всё равно уступал другим, даже тому самому Феликсу. Вечно радостный улыбается так, что у всех вокруг мгновенно пропадает хандра и грусть — его улыбка — лучший антидот от яда под названием печаль, а само его существование — надежда на лучшее, на то, что не всё в этом мире ещё потеряно, ведь даже если погаснет солнце, у нас есть Ли. Мало того, что он выглядит как ангел, да он ещё и само воплощение доброты и идеала: всегда поможет, успокоит, поддержит, чем нужно поделится, отдаст всё до последней копейки, даже если самому надо. Он робкий, сдержанный и слегка стеснительный в жизни, а на сцене может изобразить любого, даже самого сложного персонажа. Сынмин не знает, талант ли это или старания парня, но может отметить, что восхищен им. Ему самому доводилось играть лишь тяжёлых, грустных и морально убитых персонажей, изредка перебиваясь самовлюблёнными злодеями. Ликс может стеснить его даже с этих ролей, видимо, поэтому он занял его место в первом составе, на устах коллектива, начальства, администрации и, наконец, в сердце Хана. Сынмин хотел бы посоревноваться с ним, но он не глуп, понимает, что он ему не соперник, что ему не сравниться с ним, даже близко к нему не быть. От этого больно, ведь он уже выжал из себя всё, что мог, а тот ещё даже не приблизился к пределу. Обидно проигрывать, не успев вступить в игру. Сам Феликс, кажется, совершенно не замечает невзрачного и печального Сынмина. Он крутится возле других, тесно общается с Джисоном, а с ним иной раз даже не здоровается. Ким не знал до этого момента, что думать, он пытался начать разговор с парнем, но тот лишь отвечал сухое: «Не бери в голову, может, он просто тебя не видит, ты же всегда где-нибудь мыкаешься». Сейчас же он знает, что читается в этом поведении — неприязнь. Раз они так мило воркуют с Ханом, то, возможно, Феликсу тоже нравится Джисон, а Сынмин препятствие, ведь у них уже такие длительные отношения, а тут он со своими чувствами. Да, теперь он понимает, что Феликс просто открыто его ненавидит и пытается показать, что ты никто и звать тебя никак — очевидно. Так, размышляя, попутно тупя взгляд в носках собственных ботинок, Сынмини дошаркал до самой работы, но не понял бы этого, если бы на его плечи не легли чужие тонкие пальцы, плотно сжавшие ткань пуховика, чтобы он наконец остановился. Сначала Ким не мог понять, что произошло, и продолжал рассматривать пятна от засохшей воды на ботинках. Он отчаянно ждал, пока человек, остановивший его, либо ушёл, оставив его в покое, либо наконец подал голос. Ни того, ни другого ему, похоже, не дождаться, поэтому он медленно поднял голову, моментально попадаясь в ловушку — Феликс. Он смотрел неотрывно, старая прочесть что-то в его глазах, что конкретно — Сынмин не понимал. Они стояли молча, лишь изредка Ким отводил взгляд на дверь позади знакомого, но после снова возвращал, устало позволяя блуждать в собственных мыслях. Долго ли это продолжалось, он не знал, но понял, что пора бы заканчивать, ведь на телефоне заиграл привычный звоночек будильника, который он ставил на случай, если все остальные пропущены — до репетиции двадцать минут. Оба тут же отвлеклись, Сынмин нажал на кнопку отключения питания и звук погас, снова оставляя парней наедине. — Слушай, я не знаю, что ты от меня хочешь и чего пытаешься добиться этим, но у меня скоро прогон начнётся. Если очень хочешь что-то сказать — говори, если нет — я пошёл, — с этими словами он взял парня за запястья, опуская его руки вдоль туловища, после становясь напротив, скрестив руки, чтобы всё же дождаться того, что хочет от него Феликс. — Да, прости. Не думай пожалуйста, что я тебя ненавижу или недолюбливаю, я просто… — он немного замялся, впервые отведя глаза. Сынмин был немного в шоке, потому что не знал, что сейчас вообще происходит, но ему стало очень интересно. Он даже готов был прямо сейчас написать, что не придёт на репетицию или опоздает — Феликс определённо стоил того. — Просто мне очень тяжело смотреть на тебя, говорить с тобой и вообще как-то к вам приближаться после произошедшего, — Сынмин не видел, но слышал, как Ликси начинает плакать, к последним словам он шмыгал через слово, а голос его дрожал до невозможного. Он тут же достал телефон, открывая рабочий чат, где уже висело одно непрочитанное сообщение. Быстро напечатал следующее о том, что он чувствует себя отвратительно и температурит, поэтому не придёт на репетицию сегодня, так же быстро закрыл чат, закидывая телефон в карман. Ему было больно смотреть на того, кто, всегда излучая доброту, теплоту, радость и счастье, сейчас плачет, при этом обращаясь к нему. Сынмин никогда не хотел видеть его таким, а уж тем более напрямую являться причиной чужих слëз, поэтому ему сразу стало невероятно стыдно за это, но он решил не прерывать парня своими глупыми загонами, поэтому терпеливо стоял и смотрел. Смотрел на то, как перед ним растекается лужицей маленькое солнышко, что, кажется, никогда не должно соприкасаться с водой, но сейчас само ею становится. Феликс тщетно пытался собрать себя в кучу. Он собирал слëзки, утирая глаза и щиплющий нос торчащим из-под куртки рукавом толстовки, сжимая губы в тонкую полоску, чтобы не быть слишком громким и наконец успокоиться. Он правда пытался, но каждый раз, когда начинал что-то лепетать хрипловатым голоском, истерика только разрасталась, опадая на кроссовки солёным градом. Только сейчас Сынмин заметил, что тот одет совсем не по погоде: кроссовки, на вид летние, немного потрёпанные жизнью, но чистые и ухоженные, по ним было понятно, что хозяин следит за их сохранностью; тонкие летящие штанцы, которые можно бы было спокойно таскать осенью, но точно не зимой; толстовка светлая, выглядывающая из-под расстёгнутой курточки; вьющиеся вихрастые концы шарфа поверх кофты, что был наскоро накинут, словно бы человек напротив очень торопился; курточка и даже полное отсутствие того, что должно напоминать головной убор. Только посмотрев на это создание в таком одеянии, Ким содрогнулся от холода, пробежавшего по спине. — Феликс, ты так легко одет, давай куда-то пойдём? Ты простудишься, если мы тут долго простоим, — Сынмин поднял голову парня и по-матерински, заботливо застегнул курточку, как можно более аккуратно, чтобы случайно не защемить парню подбородок. После ободряюще похлопал по плечам и мягко улыбнулся, дабы тот хоть немного успокоился. Ликс всё так же грустно глядел на него, по щеке текла одинокая слезинка, которую Ким тут же смахнул. Ждать ответа, как он понял, было бессмысленно, поэтому он решил взять всё в свои руки, утягивая парня за собой в сторону ближайшего к зданию театра кафе. Там обычно после работы весь состав собирался, чтобы покушать и поболтать. Чего только не видали стены этого заведения: и замученных до ужаса, иной раз заплаканных или гневных, радостных и купающихся аплодисментах актёров, праздники, расставания, ссоры. Очень часто случалось так, что именно здесь расходились пары, потому что в театре не место личным переживания, а вот за его пределами — вполне. В этом же кафе сделано не одно предложение встречаться и пожениться. В общем, эти стены пропитаны жизнью театралов и сейчас наполнятся ещё большим количеством воспоминаний, возможно, не самых приятных. — Ликс, крайний столик в том конце зала у окна. Я пока схожу руки помою и кофеёчку нам закажу. Раф карамельный? — Сынмин как можно более добродушно старался общаться с ним, мягко поглаживая костяшки замёрзших пальцев и заглядывая в глаза, чтобы выведать ответ на свой вопрос. Феликс не ожидал, что Сынмин окажется к нему так добр и ради него даже пропустит репетицию. И поэтому ему становилось в три раза стыднее за сотворëнное ранее. Ликс вообще не мог понять, каким образом он мог так поступить с настолько прекрасным и очаровательным парнем, как Ким. Сынмин всегда казался ему привлекательным, всё в нём притягивало и манило. Он вечно такой закрытый и холодный, на первый взгляд, полная противоположность своего парня, который является чем-то вроде энерджайзера. А Ким же спокойный и менее эмоциональный, никогда невозможно прочесть, что у него на уме, да и не удастся даже попытаться, потому что он держит всех на расстоянии, даже Джисона, который раньше то и дело лез к нему, но теперь… Внешне он привлекает не меньше, чем свои загадочным нутром. Он словно иллюстрация из детской сказки: черты его лица мягкие, словно бы художник старался изобразить самое доброе существо, которому хочется доверять, которое располагает к себе с первой секунды, а его взгляд всегда холодно печален, но это не отталкивает, а напротив, лишь притягивает и пробуждает желание узнать, что же таится в этой грусти, что за ней стоит. Губы же манят, особенно когда его голос срывается на крик во время спектакля, или когда он закусывает их, или когда растягивает в, казалось бы, противной злодейской улыбке. Иной раз, когда Ликсу приходится счастливиться играть с ним в паре, он смотрит лишь на них. Смотрит на то, как они растягиваются в зловещей усмешке, сжимаются во время сцен обиды или медленно распахиваются в шёпоте. Сынмин настолько красив, что, кажется, будто из мира книжных картинок, прекрасен и притягателен. Таков он и в моменты, когда раскрывается в роли, будь то бедняк, обездоленный, горемычный и умирающий, злой гений, создающий все возможные яды, печальный от невзаимной любви паренёк, угрюмый, старый и мудрый мужчина — он вживается полностью и притягивает своей игрой, мимикой, голосом, действиями — всем. Да так, что каждый раз, смотря одну и ту же сцену, всё равно не можешь оторваться и замечаешь что-то новое. Он многогранен, поэтому Ликс никогда не понимал того, почему ему достаются лишь такие роли, тот же может сыграть абсолютно любого человека, ведь он исключителен в своей притягательности, красоте и мастерстве. — Феликс? — Да, ты правильно помнишь, — для пущей убедительности он покивал головой, на что Сынмин лишь улыбнулся, скромно скрывая свою очаровательность за ладонью. Феликс направился к дальнему столику, пытаясь собраться с мыслями и разложить всё по полочкам. Он не хотел рушить этого человека и ломать его мир из-за своей глупости, пусть даже не он один в этом повинен, но всё равно чувствует неимоверную тяжесть вины. Она лежит на его плечах тяжким грузом, давит шею огромной ладонью, перекрывая кислород, стоит только пересечься взглядом с Кимом. Из-за этого у них с ним были споры, потому что Феликс осёкся в ключевой момент спектакля — стоило ему лишь напороться на полные свинцовой печали глаза, как он раскрошился вместе с образом. Слова вылетели из головы, а реальность посыпалась. Сцена завершилась без ключевой реплики, а новый рабочий день начался с ругани режиссёра-постановщика, новости о лишении премии и холодного осуждающего взгляда. Тем же вечером в гримёрке перед уходом Сынмин с лёгкой злостью бросил: «Личной жизни на сцене не место», а Ликс в стороне не остался. Да, он понимает, что виновен, да, понимает, что натворил дел, но зачем добивать? Он громко вопрошал это в спину уже уходящему человеку, останавливая его ход. — Если ты меня так ненавидишь, почему же тогда поменял состав? Мог бы спокойно, без осечек, играть во втором. Ты думаешь, мне приятно видеть, как искажается в неприязни твоё чëртово лицо? — Сынмин процедил сквозь зубы, его голос в тот момент ощущался яростным шёпотом, но на самом деле звучал достаточно громко, чтобы Ликс услышал, несмотря на расстояние, разделявшее их. Дверь с грохотом захлопнулась, оставляя Феликса наедине со своими мыслями. Слова Сынмина звучали громом в голове: «Если ты меня так ненавидишь…», «Как искажается в неприязни твоё чëртово лицо», — и он не мог поверить, что заставил его так думать. — Я не тебя ненавижу, а себя! Неужели ты такой наивный, не видишь? Неужели ты и правда думаешь, что тебя можно не любить? — Феликс ревел, осев на пол. Он ревел, запуская пальцы в волосы. Он разрывался от ненависти к себе и жалости к бедному, наивному Сынмину. Тот, конечно, тогда его не слышал. — Собрался с мыслями? Вот, твой кофе, может, чего-нибудь ещё желаешь? — не похоже, что Ким интересовался этим чисто из вежливости, ведь слишком много заинтересованности и любопытства было в этом взгляде, будто ему и вправду интересно, что же любит кушать Ликс. — Нет, спасибо. Я потом скину тебе деньги за кофе. — Хорошо, давай тогда, рассказывай, что у тебя там. Только, прошу, не таи ничего. Мне кажется, я уже и сам догадываюсь, о чëм ты будешь мне повествовать, — Сынмин не пытался давить или как-то запугать Феликса, просто завуалированно предупреждал о том, что не хочет тратить времени попусту. — Так, — всё же он переоценил свои возможности, когда утром на всех парах бежал, чтоб поймать Сынмина для разговора и вывалить всё и сразу. Сейчас былой решимости уже и след простыл. Он громко выдохнул, собирая себя по частям. — Я тебя, правда, не ненавижу, ты с самого первого дня нашего знакомства показался мне очень интересным, приятным. А то, какой ты на сцене — просто божественно. Ты настоящий талант! — Это не талант. Всё, что есть у меня, — труд, мой труд. Всё, что я показываю на сцене, — это работа, работа над собой, своим мастерством, огромное количество пота и слëз, результат моих страданий! — он говорил это максимально серьёзно так, словно Феликс одним словом задел все самые больные точки или растоптал его убеждения. Говорил, как резал. — Забудь про это слово, оно придумано, чтоб оскорблять и обесценивать чужой труд. Талант — повод развиваться в какой-либо сфере. Он не важен, ведь без стараний даже самый талантливый человек — ничто, — как только он закончил, взгляд его снова стал прежним, а эмоциональность упала на прошлый уровень. Феликс впервые видел его таким живым, если не считать сцены. — Прости, я не собирался тебя оскорблять, просто хотел подчеркнуть, что ты протрясающий на сцене! — Сынмин лишь понимающе кивнул, продолжая слушать и попивая свой кофеëчек. Напиток был горячим, поэтому он дул, разгоняя пенку по чашке, отчего щëки его вздувались, а губки вытягивались в тонкую трубочку — выглядело так неимоверно забавно, что Ликсу захотелось сфографировать. Он достал телефон, и это не осталось незамеченным. Сынмин свёл брови к переносице, делая взгляд более грозным, отчего становился ещё более смешным, но от фото не противился. Напротив, держал лицо, чтобы его успели запечатлеть. Так незаметно напряжённая атмосфера начала спадать, что даже дышать становилось легче, а говорить — и подавно. — В тот раз я осёкся лишь потому, что мне неимоверно стыдно перед тобой. Потому что ты такой прекрасный и потрясающий — находишься в отношениях с таким человеком, как Хан Джисон. Скажи, ты правда ничего не замечаешь? Ты правда не видишь, какой он? — в ответ лишь тишина, во взгляде пустота — он понимает. — Тогда почему ты всё ещё с ним? Ты же видишь, что он неровно дышит ко мне, что он пытается стать со мной ближе, что я ему не безразличен и он просто не хочет тебя отпускать, держит, как запасной вариант, — снова тишь, Сынмин слушает внимательно, смотрит пристально остекленевшими глазами. — Сынмин, мне так стыдно, что я в этом виноват, что я рушу ваши отношения, что я… — Ты не виноват! Послушай, мы взрослые люди. То, что Джисон в тебя влюбился, не твоя и не его вина. Так заложено природой — мы влюбляемся и с этим ничего не сделать. То, что он влюбился именно в тебя, а не в меня снова, — это его вина. Он должен стыдиться того, что держит меня за запасной вариант, но точно не ты, — он говорил спокойно, без злости, схватив на столешнице руки Феликса, чтобы успокоить и дать наконец понять, что это Джисон должен так перед ним сидеть, извиняясь и говоря, что ему стыдно, но никак не он. — Подожди, ты меня не до слушал и делаешь поспешные выводы. Где-то полгода назад, когда я только пришёл к вам в коллектив и ещё не знал, что и как, Джисон вызвался мне помочь сначала разобраться со всеми рабочими вопросами, а потом и с переездом… — Феликс сидел, опустив голову и выдернув руки из хватки, сложив их в кулак перед собой. Он сделал паузу, вновь приводя себя в нормальное состояние, собираясь с мыслями и обдумывая, как же ему лучше всё это преподнести. Сынмин пристально глядел на него, хотя на самом деле ковырялся в собственных воспоминаниях, чтобы вспомнить тот период времени и понять, что же сейчас ему пытаются донести, к чему ему готовиться. Хотя в последнее время ему кажется, что он готов абсолютно ко всему: «Джисон ходит с Феликсом на свидания, пожалуй, он признался ему в чувствах и с того момента они встречаются — будет не удивительно, хотя Ликс и не похож на того, кто начинает отношения с первым встречным; они переспали, всё возможно», — ни один из возможных вариантов не заставил бы Сынмина даже удивиться. Он столько лет вместе с ним, что навидался уже всякого. Да, Джисон неимоверно понимающий, любящий, добрый и романтичный, отличный парень и, несмотря ни на что, не забывает его, балует, дарит подарки, не обделяет вниманием, но при всём при этом у него есть ужасным минус — он клинический изменщик. В первые разы Сынмину было больно и неприятно узнать о его похождениях, тогда он даже пытался как-то того изменить, дать понять, что так нельзя. Но нет, ему прямо сказали: «Мини, я очень тебя люблю и ни за что не брошу, не обделю, не поставлю после своих любовников. Я избавлюсь от любого из них, если он попытаются встать между нами, но никогда не перестану баловаться», — пришлось принять, понять, простить, любить. Теперь для него уже не новость, что он с кем-то спит, что он с кем-то развлекается, а потом как ни в чëм не бывало возвращается домой, где его ждёт любимый и родной Ким. Но от чего же Сынмин тогда сейчас себя так ведёт? Он увидел то, чего не было с другими его любовниками — чувства. Хан начал влюбляться в другого. И вот это уже вызывало в нём страх и ревность, ведь была вероятность, что его бросят и он останется один. — Сынмин, мы спали. И не один раз, — Феликс смотрел прямо в глаза своими, полными горьких слëз, и пытался найти ненависть, отвращение или хоть что-то, что испытывают люди, когда узнают, что перед ними сидит любовник их возлюбленного. Но ничего, абсолютно никаких изменений, всё тот же проницательный, немного уставший взгляд, ставший за эти полгода личным триггером, ставший любимым и понятным за последний час. — Я предполагал, ничего, — голос его был обыденным, он продолжал со спокойным лицом попивать кофе. — Если я сам спрошу у него, уверен, он даже не будет скрывать. Хотя чувства к тебе он пытается скрыть, но для него это нечто, — он лишь слегка хмыкнул, отворачиваясь, чтобы глянуть на огромные модульные часы, расположившиеся на стене, противоположной от той, у которой стоял столик. Хлебнул кофе и продолжил говорить. — Я привык, он постоянно спит с кем-то, поэтому подумай, нужны ли тебе его чувства. Я любил его и готов был принять даже это, пока он в ответ любил меня, пока ставил выше всех, пока готов был бросить любого из них ради меня. Но ты, Феликс, другой, он влюбился, как ты и сказал, но не может пока этого принять. Рано или поздно это произойдёт, и тогда он побежит к тебе, а меня бросит, — кажется, Сынмин впервые за это время показал, что он тоже чувствует что-то к кому-то помимо Джисона. Одинокая, крупная слеза покатилась прямо в кружку, падая на дно и смешиваясь с кое-какими остатками кофе. Ему было больно от того, что всё это он терпел зря. Что всё вот-вот рухнет, и перед ним сидит причина этого всего, а он ещё и успокаивает его. — Сынмин, почему он? — Феликс подсел к нему, приобнимая за плечи, притягивая к себе и укладывая голову на грудь. А тот, словно марионетка, повиновался каждому его движению. Его мир только что рухнул, ведь всё сложилось воедино. Он боялся и ревновал не потому, что Джисон спит с кем-то, кто лучше, чем он, не потому, что устал от постоянных измен и не потому, что боится, что тот его не любит. А просто потому, что он не хочет остаться один. Он так привык к этому присутствию кого-то в своей жизни, привык к постоянному вниманию, что просто боится того, что его покинут. — Сынмин, я его не люблю. Я не приму его. Слышишь? — Ликс тоже ревёт, его грудина разрывается. Ему так больно от того, что такой прекрасный, очаровательный, милый и чувственный человек, как Ким, встречается с такой сволочью Джисоном. Как бы Сынмин не привык — это неправильно. Он не заслужил такого, он должен быть самым любимым и единственным. Единственным во всём. — Сынмин, прошу, и ты не принимай. Это не любовь! Сынмин, прими лучше меня! Пожалуйста, я всегда буду с тобой! Всегда буду любить и ценить, ты всегда для меня будешь единственным и неповторимым! — он утыкался носом в сынминову макушку, умоляя, целуя голову нежно, гладя дрожащее тело. Он больше не мог выносить этого. Раньше он думал, что он мерзавец, ведь соблазнил Джисона, но сейчас он понял, что тут не нужно искать виноватого, а стоит найти лишь того, кто страдал больше всех и молчал.