Родинки и шрамы (Юная и прекрасная)

Will u still love me When I've got nothing But my aching soul?

Звон таблеточной упаковки, касаясь ламинатного пола, был, словно выпавшая пуля, холосто прорезавшая воздух. Вот только эмоции, разрывающие сердца и прошивающие собой жизни, куда более метки, нежели самые тренированные оружием руки людей; чувства сглатывали Чарли по нос, вынудив барахтаться, точно в открытом просторе океана без островов вблизи. Она же на то, путаясь в водах и ловя последние попытки выживания, поглощала непредназначенные той препараты один за одним, будто бы, практически утонув, хватились за спасательный круг, который, как не очевидно, давно проткнут, и вскоре потонет, унося с собою на дно и девушку, изрезанную яркой палитрой ран. – Люблю тебя, Чарли, – припоминала память милый ей голос, будучи на вершине адреналина, что искромётно разбегался в стороны и растворялся за момент, словно ничего и не было сказано. Она была покорной рабыней осознания, что совершает неверные вещи, но, как протяжная мольба, проговоря своей даме новое «прости», что той будет неслышимо, вновь соскользнула лезвием по истекающей красным руке. Она выгорела, точно спичка, в поддержку которой осталась лишь ещё одна, последняя в её коробке, Вэгги. (Сыпались таблетки, растеклись алые капли.) Под пеклом необузданных эмоций ей не хватило бы и крика, чтобы ощутить себя лучше, и потому, расчерчиваясь первым оттенком радуги, эта шарлотка оказалась излита кровавой начинкой. Слезинки, расплавляясь волнами крови, когда Чарли принималась утирать их сцепленной царапинами рукой, терялись, не успевая то ли ударяться об пол, то ли впиваться в её одежду, утекая по груди. – Милая, ты там?, – и остриё выскользнуло из рук, разнося по комнате полную палитру из металлического запаха и соли утерянных слёз. Лезвие обронилось, звеня, как святой колокол, вынуждающий вздрогнуть, и отлетело к двери, покидая следовавшую за ним муравьиную тропку крови, – Шарлотта, я знаю, что не всё в порядке, открой дверь. Её стуки, до того чуть ли слышные, сейчас набрали оборванных нервов, ускоряясь, отчаиваясь. Страх цеплял по саму душу, рисуя по ней, как безнаказанный художник, агрессивным когтем, – Открой эту дверь, Чарли! – Вэгги, почему ты думаешь, что со мной что-то произошло?, – ладони, резавшись и дрожа, упрятывали кровавый металл в нижних полках, – мне иногда просто нужно побыть одной. – Я видела лезвия в твоей комнате, прежде чем ты попросила меня выйти и заперлась, – резьба по телу вскрывалась, как наихудшая ложь, а голос возрастал в крик, – я так нервничала, пытаясь осознать, и теперь хочу выбить дверь, только бы поговорить с тобой. – Вэгги, не беспокойся, пожалуйста, – с тряской поднимаясь с колен, Чарли зашагала к двери, пошатываясь, точно не в трезвости, и обнимая себя, будто малютка, который только и делал, что приглаживал собственные плечи, оставшись в непощадном одиночестве. – Дорогая, скажи, что произошло? Это из-за того, о чём я думаю?, – колени Вагаты – любимой для яблочной девушки, не издержав нагрузок и потрясения, мягко рухнули, сгибаясь, словно копытца оленёнка на скользком льду, и облокачивая тем её позвоночник о дверцу, за коей были по отдельности разбиты каждая из Чарлиных мечт. – Да. Я устала не справляться, Вэг, – обжав нос с обеих сторон от склоняемого вниз лица, из-под женских век полились адамантовые слёзы, сопровождающие сжимаемый где-то в горле плач, – я так устала, ведь всю свою нынешнюю жизнь пыталась бороться. Падая пред дверью, как в молитве, на коленки, Шарлотта вжалась в толстое дерево щекой, пока её пальчишки, перенимая цунами меланхолии, но не сдаваясь, протянулись до дверной ручки, касаясь ключа в скважине. – Прошу, Чарли, – и с хлопком неспешно рухнувшего тела, что было в смутном сознании и лишь слабо вздрагивало, дверь отворилась, не пропуская Вэгги дальше порога, где и слегла, невозможной встать, её любовь. – Я чувствую, что сейчас потеряю сознание... Слишком много стресса, – и слёзы с её глаз, даже не смотрев на предобморок хозяйки, по-новой и снова спадали, втираясь в её щёки прозрачной акварелью. – Я сейчас вызову скорую, Чарли, agárrate a mi...

***

Мир, окруживший меня, показался мне омертвевшим, ибо за прикрытыми глазами я не встретила ни просвета, что мог бы позволить мне понять, в живых ли я до сих пор. Но сердце билось, заново рождаясь неявным стуком, а тело теплело, возвращая к существованию... – Для Вас у меня одна задача – проследите за ней и помогите, чем сможете, – отстранялся неизвестный голос, выбивающийся из своры звуков, издаваемых улицей, что была чуть ли заглушена стенами, – ей будет нужна Ваша поддержка. Периодически меняйте бинты, её раны быстро заживут. – Я поняла Вас, спасибо, – тихо, как задавленная чем-то из вне, процедила девушка, сбив расстояние между нас, а после целуя слух узнаваемыми нотками, – я позабочусь о ней. – Ей это нужно. До свидания, – и эти слова, вбивая, как ломом в уши, треск захлопнувшейся двери, убыли вместе с их владельцем, смывая мужской дух из воздуха. Но вдруг шипение. Душа со сквозняком. И тут же удар, вливающий в первый попавший под локоть предмет безнадёжную агрессию, сплавленную в стекло из песка страха. – Почему она не рассказала мне о том, что всё ухудшилось? Почему довела себя до такого состояния?, – даже чеканя по слогам, последние буквы, сказанные Вэгги, были зажеваны, как искажённая песнь едва играющей пластинки... Тыльная сторона её руки, багровея от мятежного удара, болела. – Милая, мне не хотелось, – на испуг одноглазой, ране расцелованные ей в крошку губы, что парой минут назад были без движения, шевельнулись. Вагата, бросаясь взглядом на потерпевшую от собственных рук, раздосадованно выдохнула моему ответу, – мне не хотелось впутывать тебя в поток своих проблем, зная, что сейчас тебе самой не лучше. – Глупая, – медленный шаг придвинул её ко мне, а глаз, позабывши гнев, улыбнулся мне сочувствием, – лучше бы ты не рассказывала мне ничего, чем скрывала бы подробности, детали и ухудшения. – Ты же знаешь, как я не люблю твоё напряжённое множеством задач лицо, – вот только складка моего лба, внезапно красясь бордовым от тлеющего любовью поцелуя, ощутила родное касание её уст, лишая меня слов на последнее противостояние с любимой. – Не знаю, какое у меня там лицо (с лёгким смехом), но мы ведь должны помогать друг другу, как далеко не чужие люди, верно же?, – а мои пальцы с обеих рук, ложащиеся на лестничную мышцу Вэгги, как пух тополей, будто готовили ту ко сну, утирая её сердце от метафорических слезинок; она же, поддаваясь детской ласке, снесла мне свой последний вердикт, – я найду себе подработку, и мы поедем к психотерапевту, – а после припала к моим губам.

***

Дни, уходя в землю, что и тысячи предшественных, оставляли за собой облегчение; состояние светловолосой контролировалось заботой, задерживаемой на моей груди, куда моя дама приспускала свои скулы, пытаясь усмириться. Сердце билось в мере приемлимого, а мои губы скрашивали её щёчки отметками чёрной помады, поддерживая её и украшая... Волнение, задерживаясь меж рёбер в солнечном сплетении, постепенно сходило в живот, образуя в том извивающийся ком: первое посещение специалиста тревожило её голову, но тут же спадало, как готическая тушь от капель слёз, как только я прижимала ту к себе. Солёные тропы исчезли на её коже под сухостью моей улыбки, подталкивающей её в кабинет, но руки той, сдерживая меня в мёртвом хвате, не желали отпускать. – Малышка, я вернусь домой через несколько часов, обещаю. Кто же знал, что в мой выходной день к нам нагрянут какие-то почтенные люди и захотят видеть певичку, – её ланиты побирались моими поцелуями, даруя нежность, что не исчерпать. – Покажи всем, что ты умеешь. Ты знаешь, что твой голос великолепен. – Твоя вера меня очень радует, Чарли, – покидая свою любовь заключающим цепи целований чмоком, выбравшим для себя девичьи веки снежного цвета, я отстранилась от неё, отходя на метры, – как прибуду назад – мы с тобой погуляем в нашем парке. Отпишись мне после завершения приёма. – Конечно, – и, прощаясь субтильным взглядом, мы расстались, как корабли в морях: она двинулась по сторону кабинета, не решаясь вздохнуть и постучать, а я, спешно слетая по лестничному круговороту, запаздывающе пропала, выбегая из здания, но оставив на маковке головы своей Шарлотты один из многих отданных ей поцелуев, что та использовала, как поддержку, прежде чем на площадке подле лестницы послышалось её: «Можно войти?» и сопряжающий то дверной скрип...

***

Такси несло мой дух куда-то к краю города, замыкая в коробку многозначных чувств и крутя возле меня за вычищенным стёклышком уличные пейзажи, как на сбрендившей фотоплёнке. Тревога, вытеснив скрежетавшую злость, разрасталась ядовитым плющом, и, видать, теперь я понимала схожие с этим чувства, проявленные у моей девушки – она беспокоилась за свой сеанс, а я – за неё. Пение для высших шишек этой местности вошло в привычку, хоть и завывать для местных бедолаг, пришедших в наш бар от горя, жаждущего залить его алкоголем, было приятней. Я могла подать им причину жить и не отходить от тропы борьбы, ведущей их к звезде достигаемых желаний, и это, уходя от похоти в посторонних глазах и сигар сквозь толстые губища депутатских гостей, возводило меня к экстазу воодушевления. Я была окрылена, находя в их очах зарождение новых надежд. (Силуэты за окнами по-новой мелькали, куда-то торопясь.) Но не держа меня на той сцене дополнительный заработок во благо Чарли, я в первые же вечера аншлага вычистила бы мордаху одному из тех, кто был готов купить меня и скотские услуги ублажения, не входящие в мою компетенцию, за большие деньги. Я погребалась под скептицизмом и сейчас, перед новой встречей, и, двигаясь в пути, возмоляла об одном – только б она скорее кончилась.

You're so Art Deco Out on the floor Shining like gunmetal Cold and unsure

Сход с автомобиля сразу же переносил меня за погашенные вне прожекторов кулисы. Слабая лампа и её точечные клоны, распростёртые по стенам коридора, вели до безлюдной гримёрной, наверняка не сравнимые с софитами цвета апельсина в зале, где меня ожидали посетители с набитыми карманами пиджаков. Они выжидающе хмурились и окружали свои тела официантками, а мой директор оскаливался, не дожидаясь богемной фигуры, выходящей с пением. Пообещав уладить, его губы сошли в криво-дружелюбную лыбу, а стопы в кожаных ботинках – двинули его ко мне в закулисье. – Гости заждались, Вагата, где ты шляешься?, – заржавел юный, но уж обнаглевший от денежных стопок голос, зазвучавший в унисон с дверным рокотом, когда та встретилась со стеной от небольшой силы удара, с коей открылась. – Из центра города не летают самолёты, – упала язвинка с моих уст, пока руки самопроизвольно, но наспех красили ресницы, – или ты забыл, что сегодня мой обещанный выходной? – Мне казалось, ты всегда была рада дополнительным деньгам и прибыли в конце каждой смены, – с грубостью налегал и он, – да и не припомню, чтобы добросовестные подчинённые разговаривали со своими начальниками в подобном тоне. Моё терпение лопается от твоих постоянных выходок. – Если соберёшься меня увольнять, вспомни, сколько людей посещало твой бар без Ар-Деко певицы и подсчитай убытки в случае моего ухода, – нанося на тонкость своих губ неяркий оттенок, я говорила устойчиво, расчётливыми словами. – Не бойся, детка, таких, как ты, в нашей немалой местности много, – он сближался, надавливая на лопатки и сламывая их под терниями своего присутствия, – и, как жаль, что сегодня будет твоё последнее выступление, а достойная замена тебе уже найдена. (самодовольно) До встречи на сцене. Рассчитывая всякий шаг своих ног, он успел вшить в гнетущий воздух последнюю фразу, – и, знаешь, будет неудивительно, если после своего увольнения ты больше не найдешь работу в этом городе, – и скрылся за поворотом. Вусмерть гневная, растрёпанная в нервной системе и съеденная неродивым начальством в лице папиного сынка, я глядела на собственное отражение, уставше смотрящее в мой глаз из зеркала сквозь стисаемые зубы. Я пошла на это ради Шарлотты и уйду из этого ради неё, оставив за собой горький след для здешнего дохода. Любимая не будет счастлива, зная, что я пою через силу. Что со мной подобно обращаются. И потому судьба предрешила всё за меня: я получу последние средства и уйду, блеща оставшимся достоинством. – И, как жаль, что твои постоянные клиенты полюбили именно меня. Правя перо в волосах, гримёрка оказалась опустошена, а сценическое пространство – восполнено моим незаменимым на ту восхождением. И вновь сковывающее в своём дыму освещение, и вновь тянущийся сухой лёд, разлегающий в моих ступнях, и вновь та же мелодия для нового гостевого взгляда, обтягивающего мои черты и ставя их на прицел. Я помнила лишь её сказочный глас, когда размыкала губы, вливая свои связки в песню. Я помнила лишь её, не думая ни об одном, и представляла лишь её обличие где-то за ширью мужских спин, когда, по контракту на мой публичный образ, засматривалась на них, улыбаясь. Певчая птица, истерзанная в клетке с гиенами, вот-вот вырвется наружу, воссоединяясь с другой, любимой, дабы, как цветные неразлучники, преодолеть текущие уроки жизни вместе и вместе зажить, ища решение каждой из перекрывающих кислород проблем. Только вместе, иначе никак. С последней нотой пианино, я, накрывая микрофонную стойку ободком собственных рук, застыла, пока надо мной не погас свет, обозначая оконченный номер. Самый мучительный час, самый жадный взгляд, что был мне направлен, самая грубо обошедшаяся со мной сцена. Мне втиснули грязную выручку, бросая, как собачонку, и я, повторяя пути с окраин до центральных площадей, но размыкая многодневный круг Ада увольнением, понеслась по той же дороге, на которой, обтекая давно не полярным Солнцем, шпарились шины... Навстречу к ней, успевая её встретить.

***

I know u will, I know u will. I know that u will. Will u still love me When I'm no longer Beautiful?

Летнее пекло, чей редкий ветерок раздувал по парковым окрестностям семена белых одуванчиков, не имело пощады, приказывая всему земному, упасаясь под тенистыми деревьями, снимать с себя последние накидки, не переходя линию приличия. Трава, сгибая под чьей-то солнечной благодатью и распадаясь под растоптавшими ту пятами людей, постепенно умирала, моля о пощаде, пока ближние кустарники и древа, кивая и целостно соглашаясь, опускали к землям дремлющую листву. – Мне дали рецепт по препаратам, которые стоит начать принимать, – послышалось им женское эхо откуда-то издали, – но я немного опасаюсь действия антидепрессантов. – Чего же там бояться, Чарли?, – отвечало второе эхо, теперь более ясное, в своём тоне трогательное, – все побочки временны, а ты у меня сильная, сможешь приспособиться. – Надеюсь, что смогу, – молвился ответ, пока девушка, произносившая его, шла, лихо придерживая спутницу под руку, а лицо её святой и бледной красоты становилось шире, улыбаясь концами рта. Появляясь из-за угла, две малосхожие, но влюбленные присели под зелёный кров столетнего дуба, изливаясь ворохом пота и касаясь вкуса на губах друг друга, подобного сладковатому виду виски Бурбону, что был передан чрез скромный на людях поцелуй. Вороша соседние волосы, Вэгги воссоздавала неживые ветра недавно купленным журналом, пока тот мялся, активно двигаясь в её руках. Шляпка, нацепленная на блондинистую макушку возле, почти сдувалась, не устояв пред быстрым действием Вагаты, на что обе девушки, ловя истинный задор, смеялись. – А как прошёл твой день на работе, Вэг? Не устала?, – произнесла Шарлотта нечто роковое, отдающее звуками разбитых стёкол, и с удивлением обратилась к небу, на кое, не вздрагивая и сомнением, вдруг зашли пасмурные тучи. – Чарли, тут такое дело..., – замолкла она, тут же сводя взгляд туда же, куда и вторая половина; людские фигуры поокруг от нас, охватываясь паникой, спешно разбегались к ближайшим домам – убережёнными под деревьями остались лишь мы, – меня уволили, – упали её слова, как в сия же минуту тучьи слёзы, уроненные с далёких небес. – Что произошло, милая?, – взгляд Чарли принял неспокойный облик, поворачиваясь и «обходя» округу, что потихоньку накрывалась мокрым покрывальцем, только б встретиться с любимым личиком. Белобрысой же давал утеху один лишь румянец возлюбленной, что мог показаться ей маковым полем... – Он нашёл мне замену, так сказать, – поджала бровки обладательница банта, что пессимистично опал на концах, – да я и сама была с ним груба, ведь он позволял себе относиться ко мне, как ему дозволено, но... Но её запястья подхватились, уводясь в самый звенящий эпицентр разыгравшегося, будто малолетняя компашка на пустыре, ливня. Он, не зная живых жалоб, накрыл обеих с носа и до икр ног, не оставив им и шанса спастись. Родные поцарапанные руки в минуту закружили, полоща ноги обеих в небесных водах, что не поспевали впитываться в землю. Это было сходно с началом любовного танца, в чём не тела были в нашем распоряжении, а мы в распоряжении наших влажных тел. – Скажи ещё раз о том, что он сделал с тобой, и мы будем танцевать на траве, как будто это его руки, – населяясь водяным бесом, я не узнавала своей девушки, но, впоследствии осознания, по-детски рассмеялась, откидывая с ножных пальцев босоножки. Симбиоз двух близких личностей, венчанных дождями, с успехом состоялся, и обе девы, не дрогнув среди холодных капель, ощущали себя под мрачным небосводом, как ноты в музыкальной филармонии. – Он – молодой и зажравшийся поросёнок, – самонадеянно восклицала уволенная певица, демонстрируя слышную только её любви непотребственную дерзость. По все бока от них не было и отметки человеческих стоп. Не было слышно других разговоров и душ. Они были одни, восхваляясь Вселенными, – клянусь, Шарлотта, если тебе потребуется, я займу деньги у знакомых, мы переедем в новый город, и я найду себе работу там! (Смеётся.) Он не перекроет мои пути, как бы ни пытался! Они плясали на костях засухи, пропитанные до нитки, и разбивали в клочья немилость, осветив заволоченный небосклон смеющимися диалогами. Настигнет ли их простуда – было неважным, ибо, обладая моментом и тем, кто рядом, в любой погоде и времени суток станет святить лучезарное Солнце... Крича о любви, они посвятили себя друг другу, возлюбив всякий календарный день и внося в этот мир до отключки счастливые сердца.