Проблема

Урарака Очако ненавидела хулиганов. Она презирала тех, кто унижает других, чувствовала отвращение к грубиянам, терпеть не могла насилие и просто не могла выносить людей, по какой-то идиотской надуманной причине считающих себя лучше всех. Ее это вымораживало. Она не могла находиться с ними в одной комнате, не могла промолчать на их очередное самовосхваление, не могла не пытаться защищать других от таких людей и не могла… Она просто не могла с них. Ведь они всегда были такими мерзкими, тупыми, закомплексованными — зачастую слабыми и не имеющими ни малейшего права насмехаться хоть над кем-то (этого права вообще никто не имеет. Это и не право вовсе). Горы мышц или очкастые придурки — школьные хулиганы принимали разные формы, надевали различные маски, но все были одинаковыми: непрошибаемыми поломанными кретинами. Монома с ее параллели был таким — «казанова» с комплексом бога и неполноценности вместе взятыми, Терасака был таким — переполненный агрессией переросток с жаждой насилия, Серо тоже отчасти подходил под эту категорию, только унижал избирательно, метко, а в основном был довольно добродушным, хоть и странным парнем. Их было много. Она часто их встречала: и в младшей, и в средней, и теперь, в старшей школе. Она всегда их ненавидела. Она всегда думала, что абсолютно точно знает, какие тараканы в голове ими движут. И вот, четырнадцатое октября, вторник, восемь тридцать одна вечера, пентхаус Момо, расположенный по адресу Один-Чом-3-1, комплекс Азабудай, район Минато, Токио, множество разговаривающих между собой старшеклассников, отсутствие взрослых, шикарный вид из панорамных окон, дорогая мебель, льющаяся газировка, громкая музыка, танцующая Мина и подпевающая песне Джиро, вкусные закуски, пицца на любой вкус и целая одна проблема, возникающая у Урараки. Она начинает сомневаться, что действительно все понимает. У проблемы широко расставленные ноги, пара непонятных цепочек на шее, бутылка в руке и перекатывающиеся под кожей мышцы. Проблема сидит на диване в красной майке и с оскалом вместо улыбки. У проблемы крашенные в блонд волосы и красные глаза. Мина говорит, что проблему зовут Бакуго Кацуки. Урарака считает, что проблему зовут Проблема. Она знала, что на день рождения Момо приглашены ребята не только из их школы — неудивительно даже, что здесь оказалась целая уйма учеников из элитной академии, в которой та когда-то училась: у стола с напитками стоит смуглый Токоями, нацепивший теплые наушники, чтобы, видимо, приглушить музыку, где-то в толпе затерялся Тодороки, о котором Урарака чертовски много слышала (Момо все еще в него влюблена, и, быть может, эта вечеринка как-нибудь продвинет их отношения), на ковре сидит Асуи, с которой они уже знакомы, вместе с девочкой с параллели — Хатсуме — развлекается яркая Кендо, а в углу у стены стоит Шинсо, скучающим взглядом оглядывая все вокруг и все еще сжимая в руках свой подарок. Поэтому совершенно нормально, что Проблема тоже здесь была. (– Господи, ты не можешь рассказывать об этом с улыбкой, Изуку! — ужаснулась Урарака. — Это отвратительно. — Такое поведение крайне неприемлемо даже в детском возрасте, — согласился с ней Иида. — Но все хорошо, — настаивал на своем Мидория. — Он мой друг. Хотя мы не общались уже лет пять. Я не виню его, он замечательный. — Он над тобой напрямую издевался! — Насилие неприемлемо в любом возрасте. — Он хороший! Посмотрите, какой он милый…) И, — проскальзывает у Урараки мысль в голове, — совершенно нормально, что Мидория до сих пор был в Проблему влюблен. — Ты чего зависла? — спрашивает у нее Мина, вырвавшись из центра гостиной, чтобы передохнуть от своих абсолютно потрясающих танцев. — Эм, — мычит Урарака, даже не желая придумывать ответ, и Мина прослеживает, куда она смотрит. — Знаешь, я не думаю, что он не заметил, как ты испепеляешь его взглядом вот уже… — она пытается вспомнить. — С тех пор, как пришла, короче. — Ага, — все еще невнятно говорит Урарака, а затем спохватывается и оборачивается на Мину: — Что? Нет, погоди, то есть… Да, но… — Понравился? — Нет! — А что ты тогда на него так уставилась? Вопрос логичный. Проблема, за это время ни разу на нее не посмотревшая, усмехается уголком губ — и Урарака уверена, что это вовсе не потому, что разговаривающий с ним Киришима сказал какую-то шутку. — Он выглядит слишком умным, — отвечает она и пытается не обращать на него внимания. — Конечно, он умный, в Тамагаве абы кто не учится, — смеется Мина и тянется за ее газировкой — все равно за это время она даже половины не выпила. — Нет, я имею в виду… — отдает она банку. — По-другому умный. Социально. Эмоционально. Не образованный, а вот именно что… — И снова: в Тамагаве абы кто не учится. Хотя, может быть, там и есть дураки-заучки какие-нибудь, но Момо бы с ними не общалась, — пожимает плечами Мина. — Подойдешь, может, познакомишься? Я его не знаю, но Эйджиро много мне про него рассказывал. Кажется, парень крутой. Еще бы. В этой майке, в тяжелых черных ботинках, с этими цепями, волосами и руками сложно не быть крутым. — Зачем? — удивляется Урарака. Мина вздыхает: — Знаешь, просто так на людей не пялятся. Причем настолько, знаешь, пожирающее, со смаком. Ты его как будто съесть хочешь. — Неправда! — возмутилась она. — Не знаю, что правда, а что — нет, но ты покраснела. Урарака хлопает себя по щекам и уводит взгляд в пол — ничего она не покраснела. Она растирает кожу и хмурится. — Пойдем вместе, если ты сама стесняешься, — усмехается Мина, ставит банку на комод, хватает ее за руку и идет по направлению к Проблеме. — Эй, нет! — спохватывается Урарака посреди гостиной. — Зачем? Не надо! — Пойдем-пойдем! — сжимает ей руку сильнее и тащит уже почти на буксире. Урарака не сразу может сообразить, сопротивляться ей или нет, путается в своих мыслях и ругается на свой тупой мозг, когда вместе с Миной останавливается возле сидящих на диване парней. — Привет! Киришима тут же подскакивает и обнимает Мину. — Ты Бакуго, да? — с улыбкой спрашивает она у Проблемы, который смотрит в ответ очень хмуро. Но Урарака не может не заметить, что в его глазах мелькает какая-то хитринка, когда он на секунду бросает взгляд на нее. Нет. Нет-нет, нам этого не надо, — думает Урарака, а сама чувствует, как что-то сжимается у нее в животе. — Мне Эйджиро про тебя рассказывал, я Мина, а это — Урарака, — оборачивается она на нее, и… — Сталкерша, — говорит Проблема хрипло, тихо и низко так, что его голос продирается даже сквозь громкую музыку. — Эй! Я не сталкерша, это ты чертова взрывоопасная проблема, я следила за тем, чтобы ты тут кого-нибудь не поколотил! — возмущается Урарака и краем глаза замечает, как напрягается Киришима и уже хочет что-то вставить — но Мина сжимает его руку и делает шаг назад. — Че? — все так же тихо, хрипло и низко говорит Проблема. Мина берет Киришиму под локоть и указывает в центр гостиной, где продолжают танцевать их знакомые. Тот колеблется немного, но, бросив последний взгляд на них, все-таки решается уйти вместе с ней. Урарака хмурится и, скрестив руки на груди, плюхается на диван рядом с Проблемой. Подушки мягкие, и тот, не ожидая этого, слегка подпрыгивает и едва не проливает на себя содержимое бутылки. — Охренела? — слегка повышает голос он, но звучит скорее… заинтересовано, чем возмущенно. Урарака не будет об этом думать. — Как ты выбираешь жертву? — решает она перейти в наступление. — Ты не выглядишь так, будто у тебя есть какие-то комплексы, и ты выглядишь умным, а значит ты просто полнейший засранец, раз унижаешь других просто так. По какому принципу работает?.. — Ты ебнутая? — о, в этот раз он возмущается. И, ох, его голос от этого становится еще ниже. — Какую, блять, жертву? — Ну, чтобы избить. Или со временем у тебя изменился подход, и ты их просто унижаешь? Чтобы не вылететь из школы, а? — Мне, по-твоему, заняться нечем? Слышь, Сталкерша, из нас двоих ты пока единственная, кто ведет себя, как засранка. — Я не сталкерша! — Идиотка точно, — говорит он и, отвернувшись от нее, отпивает из бутылки. — Свали отсюда. И верни, блять, дерь… Киришиму. Он звучит… разочарованно. Зло, немного расстроено, но вместе с тем в его голосе проскальзывают легкие нотки «Чего я вообще ожидал?»-тона. Это неприятно. Урарака хмурится. — Ладно, хорошо, расскажи свою версию, — говорит она. — Мы знакомы одну минуту, и за это время ты уже успела меня выбесить. Какого черта я должен тебе хоть что-то рассказывать? От его тела идет жар, и Урарака поджимается на своем месте, осознавая, что между ними всего четверть метра. Она складывает руки в замок и немного сконфуженно опирается локтями в колени. (– О, а я как-то ломал руку! — улыбается Мидория. — Как? — спрашивает у него Урарака. — Ну, я как-то пытался помочь Каччану, а он меня толкнул, и я неправильно выставил руку и напоролся на камень. Долго заживало!) — Ты плохо вел себя с моим другом… — А ты любишь лезть в чужие отношения? — В отношения своих друзей — да, — твердо заявляет Урарака. — Я должна о них заботиться. Проблема поднимает бровь и снова смотрит на нее: — И как зовут твоего друга? — Мидория Изуку. Он моргает. Очень, очень, очень медленно моргает. — Ты ебанатка? Мы общались, когда нам было семь. Хотя это даже не общение, бля. — Но люди не меняются. Он смотрит на нее, как на идиотку: — Ты очень тупая. Свали нахуй отсюда. — Какого черта ты меня оскорбляешь?! — Говорю факты, — отворачивается он. — Со стороны ты выглядишь умной. Пока не откроешь рот. — А ты уверен, что люди меняются? — не сдается Урарака, понимая, что теряет всю уверенность. И на кой черт вообще нужно было начинать диалог с этого? А на кой черт вообще нужно было начинать диалог?! Дурацкая Мина. — Я это знаю, — говорит он. — И откуда? Он смотрит на нее с секунду и после, словно благодаря огромному внутреннему усилию, произносит: — Есть огромное количество исследований. А. Точно, он же умный. Он же учится в лучшей частной академии в Токио и, кажется, если верить Мине, которая верит Киришиме, один из сильнейших ее студентов. Возможно, ум, который в нем заметен — это начитанность и знание всех этих социальных и психологических исследований, а вовсе не продвинутый человеческий навык. — То есть ты больше не издеваешься над другими? Он усмехается как-то… горько. — Смотря что значит «издеваться», Сталкерша. Она пропускает прозвище мимо ушей: — Не отрицаешь? — Не подтверждаю. Харе играть словами. Его голос возвращается к изначальному тихому и едва заметно заинтересованному тону. По крайней мере, он ее больше не выгоняет. Теперь можно как-нибудь свести тему на нет и… И, быть может, — в этот момент в животе что-то вновь сжимается, — поговорить о чем-то еще. Узнать его получше? Быть может. Чисто теоретически. Если он все-таки не окажется засранцем. Ведь красная майка и эти руки все еще с ним. — Давай блиц-опрос, — говорит она, скидывая кроссовки и забираясь на диван с ногами — все еще в двадцати сантиметрах от Проблемы. Не дождавшись его реакции, она продолжает: — Ты бьешь людей? — Да, — усмехается, нет, оскаливается он, и по коже Урараки пробегают мурашки. — Зачем? — с тихим ужасом произносит она, но затем замечает — в его глазах, в том, как он расслабленно и уверенно откидывается на спинку дивана и отпивает из бутылки (одна из его цепочек, та, что короче, ложится немного неровно, сдвигаясь в бок и обвивая ключицу и это так красиво…) — во всем этом можно разглядеть скрытую насмешку. Он издевается. Он что-то недоговаривает. Она хмурится: — Ты боксом занимаешься, что ли? Или чем-то таким? — Чем-то таким, — криво улыбается он и расслабляется. Она решает последовать его примеру и выпрямляется, сильнее поджимая под себя ноги. — И чем же? — Следующий вопрос. Она поджимает губы, но решает оставить это на потом: — Ты оскорбляешь людей? — спрашивает она. — Да. — За что? Он трясет бутылку и, видимо, обнаружив, что она пустая, ставит ее на пол возле дивана: — Много за что. — А зачем? — По разным причинам. — Самоутвердиться? Он выдыхает слабый смешок (хриплый, низкий) и тянется к тумбочке за следующей бутылкой: — Мне не нужны другие, чтобы доказывать, что я хорош, — говорит он самодовольно. — Нарцисс? — Реалист. А нарциссы обычно не понимают, что они нарциссы, тупой вопрос. — Это пиво?! — восклицает Урарака, рассмотрев наконец-то этикетку на бутылке. — Ты пьешь?! Здесь вообще есть алкоголь?! — Здесь половина — совершеннолетние, — говорит он, как что-то очевидное. И действительно — Момо ведь исполняется восемнадцать. — И ты тоже? — хмурится она и чувствует что-то неприятное внутри. Что-то холодное, разочаровывающее, что-то, похожее на страх, похожее на толстую пленку, медленно начинающую покрывать неясное волнение в груди. — Почти, — он открывает бутылку и отпивает. Пленка спадает. Урараке самой семнадцать — до совершеннолетия осталось чуть меньше года, а это значит, что пока они оба в одной весовой категории: семнадцатилетние старшеклассники, несовершеннолетние… — Скажи, что ты сейчас не будешь читать нотации, — вздыхает он. — Скажи, что ты умнее этого. Она неловко потирает руки и слабо улыбается: — Не собиралась, — и задумывается над тем, сколько таких бутылок он уже выпил. Судя по количеству, стоящему у дивана — достаточно (но ведь среди них могут быть и Киришимины? Или кого-то еще?). — Ты пьян? — Вероятно, — улыбается он и, коротко взглянув на нее, слегка протягивает ей бутылку: — Будешь? Она морщится: — Не люблю пиво. — Это качественное. Какая-то домашняя поебень, — говорит он и читает этикетку. Урарака думает. И все-таки решает попробовать — а то нечестно получается: она трезвая, а он — нет. В общем-то, пиво правда оказывается вкусным. Больше похожим на магазинские коктейли, которыми угощала ее мама, и после пары раз, когда она ворует у Проблемы бутылку, он берет ей новую, свою. Возможно, в том, как легко он идет на контакт, действительно есть вина алкоголя — слабая, возможно, едва заметная. Пока они делили одну бутылку на двоих, Урарака успела сдвинуться на диване, и теперь между ними оставалось всего сантиметров десять… — Так че ты до меня доебалась? — говорит Проблема без претензии в голосе. — Изуку про тебя рассказывал. — И? — И ты выглядишь слишком адекватным, чтобы быть хулиганом, — прямо отвечает она. — И? — Что «И»? Все! — Какое тебе до этого дело? — спрашивает он, кажется, абсолютно серьезно. — Если человек адекватный, но при этом позволяет себе издеваться над другими, значит он еще больший негодяй, чем неадекватные, — говорит она себе под нос, но все еще достаточно громко, чтобы перекричать музыку и быть услышанной. Его плечо касается ее. Ее коленка упирается ему в ногу. Джинсы у него — серые, широкие, тоже крутые. — Все еще не вижу связи, — усмехается он. — Если ты думала, что я «негодяй», то лучше бы было держаться в стороне. — Я хотела выяснить, — пытается она. — Что именно? — Адекватный ли ты. — Нахрена? — Чтобы убедиться! Из любопытства! — взрывается она. — Что ты докопался, я.! — она поворачивает к нему голову и смотрит в глаза, и… Ох. Они близко. Они очень, очень, очень близко. Он улыбается. Его глаза чертовски красные, и кожа такая чистая, светлая, со слегка расширенными порами, и у него очень ровный нос… — Ну? — поднимает он бровь, но не отстраняется. — Мне не нравится, к чему это идет, — говорит она с притворным недовольством. Она не знает, к чему это идет. (Ей нравится, к чему, она думает, это идет.) Это отвратительно. Ее плечо полностью упирается в его. — Уверена? По-моему, ради этого ты и доебалась. О. Она хмурится и отодвигается. Если он сразу же понимал то, в чем даже сама Урарака себе не признавалась, то тогда понятно, почему он так легко воспринимал ее наезды. От этого становилось мерзко. — Думаешь, ты центр вселенной? — говорит она. — Каждый думает, что он центр вселенной. Это особенности восприятия любого живого существа, тупица. Он тоже отстраняется. — Я здесь не для того, чтобы тебя развлекать, — злится она. — У тебя силенок не хватит меня развлечь, — он делает еще один глоток пива. — Да кем ты вообще себя возомнил?! — возмущается она, резко вставая на колени, и мягкий диван под ними прогибается, и Проблема из-за этого накреняется, и… Ну да, конечно. Его серые крутые джинсы покрываются темными пятнами — потому что бутылка пива, что он держал в руке, была практически полная, и Урарака случайно задела ее, и… — Черт, прости! — говорит она и подавляет в себе желание предложить принести ему влажную салфетку. — Я никем себя не возомнил, Щекастая, — вздыхает он и смахивает капли пива с колен, размазывая его лишь сильнее. — Ты пялилась, ты пришла и доебалась. Все. Перестань уже строить из себя тупую суку. — Ладно, — сквозь зубы произносит она и садится обратно, и в животе у нее все сжимается уже от обиды — на себя, в первую очередь. Она не знает, она правда не знает, как флиртовать с людьми. Она не знает, как с ними знакомиться, что говорить, что делать. Что она знает, так это как все портить, чтобы ее посылали куда-нибудь, думая, что она вся такая правильная и пришла читать нотации. Раньше, правда, было еще хуже: она заикалась и не могла произнести даже слово, а что могла, то выливалось в крайне смущающего характера бесконечные комплименты и похвалы. — Хорошо, — повторяет она. Он берет бутылку в другую руку. — Выйдем на балкон? — спрашивает он. — Нет, — качает головой она. — Сначала давай обговорим. Он поднимает брови, но откидывается на спинку дивана, показывая, что слушает. — Для меня это не чувствуется как случайная интрижка на вечеринке, — выдавливает она, неловко перебирая пальцы и поджимая стопы. — Я не знала, когда подошла к тебе. Не понимала. Он поднимает подбородок и ничего не говорит. (Его линия челюсти такая ровная и острая, и…) Урарака вздыхает и хмурится, пытаясь понять, собирается ли он вообще идти ей навстречу: — И мне… неловко… неприятно, что ты знал обо всем с самого начала, и, вероятно, для тебя все выглядит так, будто ты понравился девчонке и она начала к тебе подкатывать, и ты решил этим воспользоваться, потому что почему бы и нет, думая, что все весело проведут время, и… — Мое правило номер один, — перебивает он ее, — если мне человек не нравится, я не общаюсь с ним дольше минуты. Это бессмысленно. Она замирает. — Правило номер два: «весело провести время» — хуйня собачья, нужен результат, — он встает с дивана и протягивает ей руку. — Пойдем на балкон и скажу третье правило. Она не может взять его руку, потому что ей нужно надеть обратно кроссовки. Но когда она их надевает и встает, и они вместе идут на балкон, она решается и поддевает его ладонь своей. Он усмехается. На улице прохладно, и Урарака в шортах слегка ежится первые несколько секунд, привыкая к температуре. Балкон застекленный, поэтому замерзнуть не получится — лишь ближе посмотреть на открывающийся вид ночного Токио. — Итак, — говорит он, закрывая дверь, и в тишине его голос кажется еще более глубоким. Урарака спиной облокачивается на стену, и он подходит к ней. — Правило номер три: «интрижки» — хуйня. Как и отношения, если это того не стоит. Она удивляется: — Так мы вышли, чтобы ты меня отшил? — пытается пошутить она, нервно улыбнувшись, но по его взгляду понимает, что делать так не надо. — Ладно, серьезно. Мы не то чтобы хорошо знакомы, чтобы ты счел, что это того стоит. Весь разговор ты называл меня тупицей. — Я видел, как ты пришла, — говорит он. — И видел тебя, когда ты пялилась. Этого хватило. Они стоят близко, и Урараке, кажется, уже дали понять, что опасаться нечего — с ней не поиграют и бросят (она слишком трезвая для таких поворотов событий), поэтому она вытягивает руку и кладет на его плечо, совсем рядом с рукавом этой чертовой красной майки, и проводит ладонью до локтя. Он делает еще шаг к ней, и он высокий. — Окей, — говорит она и усмехается, поднимая голову и смотря ему в глаза. Они близко, а глаза красные. — Свидание завтра? — он наклоняется и кладет одну руку ей на талию, а вторую — на шею. — Послезавтра, — возражает она и обхватывает руками его шею. — Окей, — повторяет он за ней и наклоняется… Она хочет его остановить и спросить что-то несуразное вроде «Так чем ты все-таки занимаешься, если не боксом?», хочет слегка отсрочить этот момент, потому что страшно, потому что неловко, потому что не верится, и при этом не может его дождаться… На их губах привкус дорогого пива, и Урарака чертовски плохо целуется, и ей хочется разреветься, потому что она до сих пор не понимает, почему Проблема Бакуго счел ее кем-то стоящим. Его руки большие и сильные, и он меняет их местами, потому что ей жутко неудобно упираться в стену. Он высокий, и он в красной майке, и у него красные глаза и оскал вместо улыбки, у него цепочки на шее, серые джинсы и он чертовски красивый, и… (– Ты смотрела с вызовом, — скажет он потом. — И? — И ты помогла птицеголовому найти наушники, отшила ублюдка, лезущего к какой-то девке, и чуть не зарядила по яйцам еще одному ублюдку, пытающегося тебя полапать во время танца. — И? — И ты назвала меня проблемой, — усмехнется он. — Это не звучит, как что-то хорошее, ты в курсе? — вздохнет она. — На это и расчет. Ты понимаешь, что я — проблема. А значит, понимаешь, с кем связываешься.) И Бакуго так хорошо целуется.