Счастливый конец

Мы оба устали так сильно, что не вошли – ввалились в комнату, словно пьяные. Меня откровенно шатало, а Воланд, кажется, еще держался молодцом, только двигался медленно, экономя движения. За распахнутой балконной дверью трещала цикадами испанская ночь и билось о скалы море. Я хотел было сесть и впервые за несколько дней просто вытянуть ноги, но тут услышал болезненное шипение. Воланд, согнувшись, держался за больное колено и тер его, скривившись. – Мессир, чем я могу помочь? – я кинулся к нему, но остановился в паре шагов в нерешительности. – Мазь… – слабо проговорил тот и махнул рукой куда-то в сторону большого секретера. Пока я искал баночку, перерывая один за другим ящики (благо знал, как она выглядит – видел раньше в руках у Геллы), Воланд снял брюки, оставшись в одной рубашке, прикрывающей полами его ноги до середины бедра, и рухнул в кресло, в которое еще пару минут назад хотел сесть я сам. Я громко подумал, что прощаю ему эту дерзость, надеясь, что моя шутка хоть немного повеселит Воланда, но того видно так беспокоило колено, что он никак не отреагировал. Ладно, ничего, сейчас все исправим… Встав на колени меж его разведенных голых ног и стараясь не думать (не думать, не думать, не думать) ни о чем… т а к о м, я стал медленно и как можно более нежно, едва касаясь кожи, втирать мазь, прислушиваясь к дыханию Воланда, чтобы не пропустить болезненный вдох. Но, кажется, тому и правда стало легче – мышцы ног заметно расслабились, а руки перестали судорожно стискивать подлокотники. Что за загадочная болезнь терзала моего… друга (наверное, я мог называть его так, ведь отношения вроде бы у нас сложились весьма дружеские, хотя мне, конечно, хотелось бы иного, о, совсем иного!), я не знал, однако боль в колене терзала его достаточно часто, и обычно на помощь приходила услужливая молчаливая Гелла, которой я… да что уж скрывать, завидовал. Пламя моей похоти не погасло, а, напротив, горело все сильнее и сильнее, и это мне хотелось прикасаться к Воланду, втирать ему мазь, касаться его кожи… И вот наконец свершилось! Я был… не сказать, что счастлив, но очень… воодушевлен, и это воодушевление болезненно упиралось мне в живот. Наверное, втирать мазь уже не было смысла, раз она подействовала, но я, завороженный, продолжал, со временем делая все более и более длинные движения, оглаживая бедро и икру. Воланд не протестовал. Набравшись храбрости, я отставил баночку с мазью в сторону и начал гладить его уже обеими руками, каждую секунду ожидая, что он встряхнется и прогонит меня прочь, но ничего не происходило. Наконец, мои руки добрались до пол рубашки и пробрались под них, дальше, ближе к паху, и… снова ничего. Я решил, что в таком случае мне все дозволено, отвел полы в стороны и уставился на… то, что они скрывали. Мужское достоинство Воланда было длинным и толстым, не в пример его собственному телосложению. Я смотрел, как оно, напряженное, подрагивает всего-то в паре ладоней от меня, и облизнулся. Подобного я не делал… очень давно и не был уверен, что справлюсь, но понадеялся, что хотя бы моего энтузиазма хватит с избытком. Глубоко вздохнув, я обхватил ствол рукой и направил в рот, стараясь не думать о том, как он, с его-то размерами, во мне поместится. Оказалось, что бояться не было нужды – там, где не хватало рта, я мог помогать ладонью и двигаться вполне уверенно, всякий раз проводя языком по вершине. Наградой мне стало сбившееся дыхание Воланда и один еле слышный стон. Он не изменил позы, не схватил меня за волосы, только, кажется, чуть съехал вниз по креслу, чтобы мне было удобнее. Мысленно поблагодарив за заботу, я продолжил, забыв о собственном возбуждении. Внутри все ликовало, ведь я наконец-то – н а к о н е ц - т о! – получил то, чего так страстно желал уже давно. Все – твердость под языком, вкус кожи, волоски у основания – дарили мне наслаждение, как будто это мое естество ласкали ртом. – Я… – хрипло начал Воланд и прокашлялся. – Боюсь, я так устал, что не смогу… Его рука уже потянулась, чтобы остановить, но я замотал головой, протестуя. – Не страшно, – только и смог выдавить я. Говорить было… немного странно и трудно, рот был как будто слишком пустым после твердости, что заполняла его мгновение назад. И, больше ни на что не отвлекаясь, я продолжил, выбрав один, как будто наиболее подходящий ритм, и настраиваясь на него. Второй рукой, что не держала ствол, я скользнул к яичкам, а затем и за них, зная, что у меня самого там чувствительное место. Судя по вздоху, таковым оно было и у Воланда. У меня прибавилось сил, казалось, я могу заниматься этим вечность, вдыхая запах, слушая сбившееся дыхание, оглаживая пах и все, до чего могу дотянуться, но, конечно, это было неправдой. Прошло совсем немного времени, и я почувствовал, что колени ноют, а челюсть нещадно болит. Естественно, от Воланда это не укрылось в моих мыслях. Он поднял запрокинутую голову и нежно посмотрел на меня, отводя прилипшие ко лбу пряди. Я так опешил от этого жеста, что выпустил изо рта все, что в нем было, и уставился ему прямо в глаза. – Вы устали… Идите сюда… Воланд потянул меня вверх, и я взгромоздился ему на колени, весь, как мне самому показалось, жалкий и потный, в помятой одежде и с растрепанными волосами. Но Воланду, очевидно, все это было безразлично. Он смотрел на меня с каким-то мечтательным выражением в глазах и гладил, гладил, гладил – начал с шеи, спустился на грудь, попутно расстегивая рубашку одним касанием. Я дрожал, словно девственник, под его прикосновениями, запрокинув голову, и мне хотелось, чтобы э т о – все это – никогда не кончалось. Незаметно Воланд каким-то образом избавил меня от брюк, и я предстал перед ним в одной лишь расстегнутой рубашке, болтающейся на плечах. Мой напряженный ствол торчал вверх, отклоняясь от живота, совсем перед лицом Воланда, и мне захотелось как-то отвести его в сторону, ведь… некрасиво так в другого человека тыкать, так ведь? Услышав последнюю мысль, Воланд согнулся пополам от смеха и уткнулся лицом в мою подвздошную кость. – Герр Мастер!.. – попытался он что-то сказать, но понял, что не сможет закончить, и продолжил просто смеяться. Я почувствовал себя глупо, однако мысль была и правда смешной, если учесть все, что происходило ранее. – Я… – Т-ш-ш-ш! – Воланд остановил меня, приложив палец к моим губам, а затем вновь оглядел, и от его взгляда сделалось неуютно. Я хотел снова что-то сказать, но тут он еще ниже сполз в кресле и… боже… улыбнулся с лукавым прищуром, а затем открыл свой рот, большой, прекрасный рот и взял в него все мое мужское естество почти до основания. Мне показалось, что меня хватит удар – столь много сразу стало ощущений. И жар, и влажность, и язык, порхающий вокруг, и… Застонав, я оперся руками о спинку кресла, но так, чтобы продолжать наблюдать как он… как его… как внутри него медленно (ведь свободно двигать головой он не мог) исчезает и появляется мой ствол. Он смотрел мне прямо в глаза, и от этого взгляда я понял, что сей же час изолюсь, не продержавшись и пары минут. – Я сейчас… – мне хотелось предупредить, как-то оградить, быть может, от того, что произойдет, но Воланд, только услышав меня, резко придвинулся и дошел губами до самого осонования. Боже… я… разве так можно?.. я… Все мысли вытеснил из головы иссушающий белый огонь удовольствия, омывший с головы до пят, и я излился внутрь него, а затем рухнул сверху бесформенной кучей. Через несколько минут я пришел в себя, лежа у него на коленях в позе эмбриона. Воланд задумчиво поглаживал мои волосы и смотрел куда-то вдаль. Он явно был уже не возбужден, но… кажется, доволен? Или мне хотелось об этом думать. Мы сидели в молчании и двигаться мне совершенно не хотелось, но тут я увидел, что он поморщился, одновременно пытаясь освободить свою ногу, на которую я опирался крестцом. – О, простите, простите! – я вскочил, поняв, что причинил ему боль. Сам полез, когда он был наиболее беззащитен, не довел до пика, а теперь еще… Я почувствовал себя виноватым и грязным. Ведь еженощно обещал себе, что похоть не будет застить мой разум, но… – Полно, герр Мастер, ваше самобичевание смешно… – проговорил Воланд и зажмурился от удовольствия, распрямляя наконец больную ногу. – Но я… – Что, воспользовались мной? – Воланд мрачно рассмеялся. – Запомните, мой милый, ничего в этом доме… да и, полагаю, на всей земле, не происходит без моего соизволения. Перестаньте уже… считать меня человеком, – закончил он и скривился, как если бы быть человеком было самым отвратительным и гладким состоянием. – Прошу прощения… мессир, – я поклонился. А ведь он был прав. Я думал глупость. Мерить существо, читающее мои мысли еще до того, как они придут в голову, мерками обычных людей, – было… недальновидно. Воланд заметил заминку перед обращением и смерил меня взглядом прищуренных глаз. – Я плохой любовник, герр Мастер, – и вскинул руку, прерывая мои возражения. – И дело не в опыте, коего у меня с избытком, а в… возрасте, полагаю. Я попробовал все, что могла предложить порочная человеческая фантазия, и это все мне наскучило… Слушая его, я чувствовал странную пустоту в своем сердце. Сейчас он отошлет меня и больше никогда не даст к себе прикоснуться, а я… я буду вечно вспоминать этот вечер и с бешено колотящимся сердцем прикасаться к себе день за днем, месяц за месяцем, год за годом… – Однако… – Воланд сделал паузу и улыбнулся. – Однако вы мне дороги, герр Мастер, и с вами, с вашими простыми и безыскусными мыслями, я… будто скидываю себя весь этот груз лет. Я вскинул голову и посмотрел на него… господи, теперь я сам казался себе смешным, потому что внутри меня затеплилась такая сумасшедшая глупая надежда, что на глаза навернулись слезы. Право слово, я вел себя как ребенок, неопытный юнец, но… ничего не мог с этим поделать. – В общем, – продолжил Воланд, глядя куда-то в сторону, – я был бы не против иногда повторять подобные… упражнения. В вашей компании. Не находя слов, я рухнул на колени, обхватил ладонями его руку и прижался к ней губами. Именно в эту секунду я осознал, что, кажется, уже давно и безнадежно влюблен, как и Мастер из моей книги. В моей голове – в отличие от его – не было никакого розового тумана, трепетаний бабочкиных крыл и прочей романтической чуши. Просто в груди (наверное, с первой встречи) поселилось сильное громкое чувство, которое я по неопытности называл то грехом, то похотью, то желанием. – Ответить взаимностью я не смогу, – грустно произнес Воланд, поглаживая меня по голове. – Я знаю! – с горячностью ответил я. – Мне и не нужно, я… довольно и того, что есть сейчас… – Хорошо, – кивнул Воланд. – А теперь – вон из моей комнаты. Мне надо отдохнуть. Так же, как и вам, полагаю. Я вскочил на ноги, поклонившись, собрал собственную одежду и пулей вылетел за дверь, не забыв затворить за собой створки. Сердце, мое черное иссохшее сердце, которое я – что за глупость! – ровно перед смертью посчитал безжизненным, пело. Кажется, все-таки вот так выглядят счастливые концы.