Маски сброшены

      Полумрак просторного зала проглотил его за секунду, и кроме двух плошек с маслом, что служили единственным освещением, не было ничего. Княжеский взор к подобной вычурной таинственности не привык, будучи частым гостем царских театров, где свет выступал едва ли не одним из главных героев, обливая актёров золотом с головы до ног. Публика, вопреки ожиданиям, собралась абсолютно разная, но, как и подобало правилам этикета, дамы и господа сидели раздельно, хотя в быстро развивающейся Европе и такие особенности могли использоваться с невиданной для России смелостью.              Итальянские каникулы тянулись вереницей вкусной еды и богатых интерьеров гостевых домов, куда князя Антона Андреевича только и успевали приглашать такие же скучающие князья из России — возраста молодого и старого — или неожиданно приобретённые знакомцы в лице местных достопочтенных господ, ласково зовущих его — сеньор Антонио, что вызывало непроизвольную улыбку. Податься навстречу объятиям волн Адриатического моря ему посчастливилось не раз и не два, ветер и соль сделали своё дело — выжженные солнцем кудри спиралями закручивались так, что в жаркие дни Антон Андреевич и вовсе отказывался от париков, предпочитая самовольничать в стране, где его не знал практически никто. Под чашечку странного горького напитка caffè или бокал вина из погребов Тосканы коротались завтраки-обеды-ужины с сочным мясом и lagana, по которой в родной России Антон Андреевич, скорее всего, будет скучать больше всего. И если вчера его до глубины души поразил недавно достроившийся Собор Святого Петра, чьё величие бесспорно увековечивало силу католической веры, то сегодня, будто контрастом, его завлекло в театр без кого-либо знания сюжета, культурных особенностей и с боязнью не понять ни слова — многообразие акцентов для столь маленькой страны поражало, а знания итальянского языка ограничивались исключительно словарём.              — Сеньор желает свечу? — обратился к Антону Андреевичу юноша в слегка поношенном кафтане, но с улыбкой такой удивительно добродушной, что не принять от него скромный восковый дар чувствовалось кощунством.              Кивнув в знак благодарности и за дополнительный источник света, и за тонкий материал, чтобы мутные капли не касались кожи, и за удивительно понятный итальянский, Антон Андреевич прошествовал к своему месту в первом ряду и со взглядом хищной птицы впился в представшую картину просторной сцены, закрытой тяжёлым багровым занавесом. Сергей Борисович, давний друг и глубоко скучающий князь из Москвы, отчего-то наотрез отказался составить компанию в посещении спектакля, объясняя это тем, что за полугодичную жизнь в Венеции пресытился культурной жизнью, в особенности маскарадными представлениями, предпочитая компанию доступного женского внимания в закрытых кулуарах. Поэтому, когда тихо переговаривающаяся публика одновременно замерла и утратила способность говорить, вместе с ней застыл в своём кресле и Антон Андреевич, жадно поглощая атмосферу происходящего. Вопреки опасениям ничего не понять, удивительно живая игра актёров передавала историю, а непритязательные декорации совершенно не оттягивали внимание на себя. До боли простой сюжет — влюблённые и их тщетные попытки обрести счастье друг в друге, пока все вокруг создают бесчисленные преграды, — но в отблесках роскошных костюмов и завораживающих цветов масок этот сюжет выглядел как нечто совершенно новое, чего разбалованному культурой русскому князю видеть до этого момента не приходилось.              По обыкновению, сфера женских искушений и внимания для Антона Андреевича Шастуна к двадцати пяти годам была более чем известна, но оставалась совершенно неинтересной, банальной, даже в какой-то мере пошлой, хотя многие из его окружения отчего-то приписывали Антону Андреевичу романы со знатными особами, зачастую чуть ли не требуя пышного празднества свадьбы и последующих наследников. Куда больше княжеский ум интриговало общество книг, гравюр и рассказов собственного сочинения, которые шли вразрез с тем образом, что много лет Антону Андреевичу присваивала российская знать: рассказы богохульные, запретные, оттого и манящие когда-нибудь воплотить себя в жизнь с кем-то таким же — балансирующим на грани под маской благочестивого мужчины. Бесчисленное количество балóв с однотипными беседами, расшаркиваниями друг перед другом и обязательным распитием настоек разных вкусов Антон Андреевич воспринимал не более чем способ провести время вдали от просторной библиотеки, хотя пару-тройку раз ему всё-таки удавалось ступить на дорожку греха на богато разложенных покрывалах в объятьях крепких рук и горячих колючих поцелуев. Свой постыдный секрет Антон Андреевич хранил с настороженностью злодея и был готов биться за со всеми, кто его сохранность компрометировал.              Оттого сейчас, будучи один на один с невиданной красотой венецианской сцены Антон Андреевич в полной мере наслаждался образом актёра, чьё лицо осталось обделено маской. Едва не разлив расплавившийся воск на рукава собственного кафтана, Антон Андреевич совершенно потерял нить повествования, абсолютно пленённый кукольно-фарфоровой кожей и яркими, практически неприлично подкрашенными алыми губами, которые изредка разрезала красивая улыбка. Взгляд бледно-васильковых глаз с хитрым прищуром острых ресниц то и дело бегал по публике, будто выискивая кого-то в толпе, а Антон Андреевич про себя молился каким угодно силам, чтобы взгляд этот остановился на нём хоть на мгновение. Перья чёрной актёрской шляпы вздрагивали от каждого движения, свет танцевал на сорочке с кружевным воротом и бархате коротенькой антрацитовой курточки, которую во Франции величали брасьером. Будучи в Париже, примерять подобный элемент одежды на себя Антон Андреевич не решился, хотя на этом мужчине он сидел идеально. В воздухе витало имя — Арсенио — не зная наверняка, настоящее оно или нет, уже хотелось попробовать его на вкус, тихо перекатывая на языке под шум голосов со сцены. Антона Андреевича обдавало сокрушительной волной жара, когда изящные ноги в белоснежных чулках из струящегося шёлка с подвязками под коленями-каплями делали медленные шаги и манили коснуться себя, потянуть блестящие ленты на щиколотках, стянуть материал, аккуратно снять башмаки с крупными бляшками, чтобы через мгновение проделать путь пересохшими губами по оголённой коже внутренней стороны бедра. Антону Андреевичу страшно захотелось испить не то воды, не то вина, когда Арсенио чуть склонился и короткий пышный ренграв взлетел белым вихрем, напоминая короткую юбочку и пробуждая интерес узнать, что скрывалось за лёгкой тканью обтягивающих шоссов. Вся эта роскошная помпезность Арсенио очень шла, он нёс красоту с грацией картин Боттичелли и величественностью Эль Греко, завораживая, околдовывая и неизменно заставляя впитывать взглядом каждый жест.              Антон Андреевич и не заметил даже, что история любви закончилась счастливо и с подобием поцелуя, который опытные актёры явно изображали с долей ироничности и преувеличенной страсти для бурных оваций зрителей, чьи аплодисменты разливались по залу до тех пор, пока труппа не сделала финальный поклон и не скрылась в таинственности занавеса. Свеча, служившая освещением, догорела, а вместе с ней расплавился и сам Антон Андреевич, будучи не в состоянии выбросить из головы образ прекрасного влюблённого. Оттого князь и приходил в театр Гольдони день за днём, чтобы запомнить черты с дотошностью скульптора и передавать их в гравюрах за закрытыми дверями своих покоев, оглаживая с присущей ему бережностью, галантностью и страстью. Сергей Борисович даже составил Антону Андреевичу компанию одним из вечеров, чтобы воочию убедиться в причине обсессии друга, и с высоты своего опыта любителя красоты признал, что повод для восхищения звездой театра был очень даже уважительным.              — И что же вы, друг мой, так и не решаетесь завести знакомство с вашим источником вдохновения и виновником бессонных ночей?              — Мне неизвестны законы европейского общества, Сергей Борисович, — Антон Андреевич сделал глоток свежесваренного кофе из чашки и поставил её на расписное блюдце. — И мне очень не хочется заиметь репутацию содомита, будучи в Венеции всего неделю.              — Вы считаете, слухи распространятся настолько быстро? — поправив пышные усы, Сергей Борисович удобнее вытянулся на бархатном диване и прикрыл глаза.              — Не имеет значения, в России мы или за границей — любая аристократия склонна перемывать косточки на любом языке. А я свой секрет доверил лишь вам и менять этого не собираюсь.              Задумчиво скинув длинный тёмный локон упавших на лицо волос, Сергей Борисович открыл глаза и вперился в Антона Андреевича крайне внимательным взглядом глубоких карих глаз. Сама по себе ситуация, когда вполне успешный в женском обществе аристократ с лёгкостью принимает весьма неоднозначные предпочтения своего друга, была удивительной, но помимо склонности к плотским утехам, путешествиям, любви к вкусной еде и долгому лежанию в мягкой постели у Сергея Борисовича Матвиенко имелась страсть к созданию пикантных афер, поэтому блеск, мелькнувший в его глазах на долю секунды, Антону Андреевичу совершенно не понравился.              — Есть у меня одна идея, но от вас требуется полное содействие.              — Моя личность останется инкогнито?              — Более чем.              — И что же такого вы придумали?              — Венеция славится не только красивыми видами, женщинами, помпезностью и творчеством. Здесь устраивают балы-маскарады по грандиозности порой весьма внушительнее, чем в Версале.              — А как мне удастся сохранить анонимность?              — Маска, друг мой. И костюм. Одно ваше слово, и лакей доставит нам несколько нарядов на выбор. А по поводу вашего Арсенио, — Сергей Борисович лукаво улыбнулся, — я обязательно наведу справки. Уверен, что такая важная птица ни в коем случае не пропустит парад шика и разврата в допустимо откровенной форме.              Два дня и две ночи томительного ожидания с красочными снами, после которых Антон Андреевич просыпался на мокрых простынях с неутолимым желанием заполучить этого голубоглазого демона в свою постель прямо сейчас, закончились стуком колёс кареты и распахнутыми дверьми в залитый огнями зал. Поправив полы чёрной бархатной мантии, Антон Андреевич привыкал смотреть на мир сквозь прорези маски; тугие ленты на затылке ощущались непривычно, как и идея оставаться безликим, сливающимся с простым народом человеком — маску Вольто обычно носили не самые благосостоятельные люди, однако Сергей Борисович позаботился о том, чтобы главный элемент маскарада был сделан из самых дорогих материалов обязательно чёрного цвета, с вензельным золотом на висках и каплями жемчуга. Сам Сергей Борисович уже растворился в толпе, переодетый в Домино (что в общем-то вполне оправдывало его стремление к греху, ведь цель костюма напрямую связывалась с высмеиванием служителей церкви), и обещал сообщить о появлении Арсенио вплоть до цвета ленточек на его чулках, поэтому в томительном ожидании Антон Андреевич угостился бокалом вина и занял удобное место для обзора главного входа — благо высокий рост позволял видеть танцевальный зал как на ладони. Пальцы, придерживающие маску, слегка подрагивали, когда Антон Андреевич подносил бокал к губам и делал жадный глоток, но как только подошла одна из дам в алом платье и сияющей рубиновой маске, намекнув на танец, он вышвырнул себя на балкон и стал вглядываться в плоский лунный круг. Совладать с собой оказалось тяжелее, чем Антон Андреевич рассчитывал, ведь одно дело встретиться с Арсенио лицом к лицу, другое — расположить к себе, а этого хотелось сильнее, чем окунуться в прохладу простирающегося в серебряном свете Гранд-канала.              — Ну как вы, друг мой? — голос Сергея Борисовича выдернул из тревожных размышлений.              — Честно признаюсь, мне хочется сбежать отсюда прямо сейчас.              — Отчего же?              — Я поражён устоями Европы до глубины души и хотел бы верить, что когда-нибудь подобное произойдёт в Российском государстве. Что на престол взойдёт монарх и прорубит окно в этот удивительный мир.              — Но ваше желание сбежать навеяно далеко не впечатлениями, я прав?              Обернувшись, Антон Андреевич хотел добавить что-нибудь ещё, дабы скрыть свою трусость, но увидел, что Сергей Борисович очень даже недвусмысленно приобнимает за талию двух роскошно одетых дам, на удивление молчаливых, и определённо проживает самые приятные моменты предвкушения страсти. Стоило бы порадоваться за друга, но собственные переживания мешали сосредоточиться. А потом Сергей Борисович подошёл ближе и тихо произнёс:              — Он сам вас найдёт.              Антон Андреевич взял ещё один бокал вина у вовремя возникшего на балконе лакея и осушил залпом.              Оставшись в одиночестве, Антон Андреевич искренне сожалел, что проникнуться роскошной атмосферой и пучиной танца ему не посчастливилось, хотя желание искать Арсенио самому подталкивало ворваться в бальный зал и идти по зову собственного сердца под восхитительные звуки виолончели. Впереди бурлила ночная Венеция, искрилась песочными окнами, окутывала ветром, отчего непослушные крупные кудри Антона Андреевича вздымались под козырьком шляпы. За высокими стеклянными дверьми царила красота и калейдоскоп разноцветных нарядов, утопая в аромате духов, буйстве свежесрезанных бутонов роз и угощениях, к которым совершенно не хотелось прикасаться. Единственное, до чего хотелось дотронуться — тонкие запястья и боковая часть шеи человека, отнявшего покой, блестящего демона с бледно-васильковыми глазами, одним взглядом которых можно было порабощать целые страны.              — Добрый вечер, — от голоса за спиной по коже полетели мурашки, собрались в позвоночнике и двинулись к ногам, отчего те слегка подкосились. — Мне сообщили, что вы хотели встретиться.              Антон Андреевич явственно ощущал, будто оказался во сне, и не верил, что владелец этого тембра с мягким и абсолютно понятным итальянским произношением обращался только к нему. Не к зрителям с высоты едва подсвеченной сцены, а к нему — жаждущему узнать ближе, рассмотреть лицо, невзирая на мазки грима, сжать его в объятьях и убедиться — Арсенио из беспокойных грёз существовал наяву, осталось сделать пару шагов и протянуть руку. Глубокий вдох, и Антон Андреевич вынырнул из тягучих вод своих страхов, развернулся на каблуках и зашагал навстречу Арсенио под мерный стук собственных туфель.              — Категорически… приятно… — с неуверенными паузами ответил Антон Андреевич, — познакомиться ближе.              Под маской улыбки было не видно, но он улыбался всё равно, чуть склонив голову в приветствии. И оказался совершенно не готов к тому, что собеседник избавится от своей маски сразу же и улыбнётся по-настоящему. Весь его образ напоминал замершую в полёте индиговую бабочку, которая переливалась в свете луны от каждого движения. По блестящему синему бархату мантии Арсенио хотелось водить ладонями, особенно в области талии и плеч. Антон Андреевич самому себе казался одержимым, совсем как в тех книгах о святой инквизиции, что цитировал ему Дмитрий Темурович в их редкие интеллектуальные встречи за бокальчиком водочки. Демоном теперь был сам Антон Андреевич, а не это прекрасное создание с васильковым взглядом.              — Категорически?              — Очень рад, — перефразировал Антон Андреевич и вспыхнул от стыда за свой акцент вкупе с неудачно подобранным словом.              Каждую фразу он старательно переводил с итальянского на русский и обратно, и всё равно терпел поражение со смыслом.              — Я прошу прощения за невежливый вопрос: из какой страны вы приехали в Венецию?              Ответ хоть и был совершенно на поверхности, но Антон Андреевич озвучил его не сразу, хаотично развязывая ленты на затылке и снимая шляпу. От волнения не просто утратилась способность обличать слова в понятные фразы, но и тело сковывало невидимыми цепями. Всё было совершенно не так, как виделось во снах. Там Антон Андреевич жарко целовал губы Арсенио и ласкал его до громких стонов, слушал своё имя из его уст и распалялся сильнее, пока пальцы обхватывали влажную плоть, двигаясь в мучительно медленном ритме — точно в танце. В его компании Антон Андреевич терялся, словно познавший радость первой влюблённости, а объект воздыхания стоял прямо перед ним и одним движением пальцев мог с лёгкостью дёргать за ниточки, как марионетку.              — Приехал из России.              — Вы первый человек из этой страны, с кем мне удалось поговорить. Как ваше имя?              — Антон Андреевич, — он осёкся, поняв, что по отчеству никто его в Европе называть не будет всё равно, а пресловутое сеньор жутко не нравилось, поэтому ответил: — Антонио.              И восхитился роскошью прикосновения чужой ладони к собственной руке, не скрытой перчаткой. Пальцы Арсенио нежно огладили прохладой и сжались, а Антону не хотелось больше ничего — только застыть в моменте навсегда. Подобными чувствами его топило только под натиском красивых историй или при любовании шедеврами мирового искусства, но прямо перед ним сейчас стояло живое воплощение всего, что так было дорого сердцу, поэтому скрывать свои чувства если и можно было, то не получалось совсем.              — Я благодарен за ваше внимание в театре, Антонио.              — Вы прекрасны.              Антон выпалил это без тени сомнения, прыгнув в омут с головой и наплевав на все предрассудки или возможные последствия столь откровенного признания чужой красоты, тем более что её источник успел запомнить своего верного поклонника с первого ряда — от этого осознания всё тело обняло сладкой истомой.              — Наверняка эти слова называются для вас каждый день, — продолжил Антон Андреевич, — но это первый раз, когда я увидел такое дело на сцене и был покорен. Однако не знаю вашего правдивого имени для выражения полностью моей искренности.              Переводить свои мысли, глядя в ясные глаза напротив, оказалось задачей чудовищной в своей сложности, но упускать шанс произнести их вслух тому, о ком думал каждый божий день, Антон Андреевич попросту не мог. В ответ на длинную тираду Арсенио улыбнулся, слегка прикусив нижнюю губу ровным рядом зубов, заставив окончательно потеряться в лабиринте своих ощущений: едва заметное действие, а фантазия отправилась в полёт, где Антон ласкал чужие приоткрытые губы своими, касаясь языком осторожно, чтобы ни в коем случае не спугнуть.              — Роль предполагает правдивость, мой дорогой Антонио, поэтому я и персонаж отзываемся на одно имя.              — Значит, Арсенио на сцене и Арсенио в жизни являются одной персоной? — Антон усмехнулся, всё ещё держа чужую ладонь и не встречая никакого сопротивления столь долгому рукопожатию.              Словно Арсенио нравилось это прикосновение.              — Всё так.              Арсенио аккуратно высвободил свою ладонь, но не для того чтобы разорвать их тактильный контакт с Антоном: вместо этого он встал ему по левое плечо, юркнул под руку, сцепив их в своеобразном уголке, и направил в сторону мраморных поручней, чтобы разговаривать под вид мерцающего в лунном свете Адриатического моря.              Звуки классической музыки глухим эхом раздавались из приоткрытых стеклянных дверей, но для Антона маскарад и его великолепие потеряло всякую важность, пока он изо всех сил пытался выражаться на непривычном языке, изредка повторяя некоторые слова и слушая восхитительно приятный смех на особенно неудачных попытках изъясниться — в колею беседы Антон влился удивительно быстро, как и улавливал каждое слово Арсенио, чтобы через мгновение ответить. Ничего не значащая беседа о поэзии переросла в небольшие дебаты о том, насколько целесообразно сравнивать Одиссею и Макбета, если последний имеет куда более мрачные порывы, нежели заблудившийся в собственной судьбе древнегреческий царь.              — Вы танцуете, Антонио?              — На первом плане для вас — один из самых прилежных учеников для менуэта, который брал лекции по танцам в Версале даже, — с гордостью произнёс Антон и сделал реверанс, будучи неуверенным, донёс ли смысл своих слов.              — Потанцуйте со мной.              Это простое предложение выбило из Антона возможность дышать, так как доселе ему не доводилось танцевать с другим мужчиной, особенно с тем, к кому было неравнодушно тело и сердце, но Арсенио в своём намерении был абсолютно уверен, судя по вытянутой в приглашении ладони. Лишь на секунду сознание пронзило мыслью, а кто чью партию будет исполнять, но Арсенио с готовностью согнул руку в локте, отзеркалив движение Антона и взял на себя дамскую часть. Околдованный едва слышимой музыкой Антон наслаждался танцем и своим мерцающим в темноте партнёром, изредка касаясь его запястий кончиками пальцев и ощущая те же прикосновения в ответ. Если всё сладострастие, порок, наслаждение и стремление отдаться искушению собрать воедино, они всё равно по своей силе не смогли бы затмить чувства, пульсирующие вместе с биением сердца. Казалось, ещё мгновение, и можно взлетать, парить над бушующей жизнью Венецией рука об руку с предметом своих желаний. Арсенио двигался с грацией породистой кошки, но при этом не подавлял в себе мужского начала, что лишь распаляло аппетит Антона прижать его к себе и украсть поцелуй. На поверку же именно он и тушевался, боясь лишний раз сделать или сказать что-то не то, пока Арсенио не приобнял его сам и с лёгким выдохом не произнёс на ухо:              — Заберите меня отсюда, Антонио, и покажите свою Венецию.              И где-то среди узких извилистых улочек Антон всё же набрался смелости, крепко прижал гибкое тело к прохладной каменной стене и поцеловал — как давно желал, опьянённый вседозволенностью, отзывчивостью и страстью, с которой ему отвечал Арсенио, обжигая холодом шею и забираясь им под сорочку, чтобы погладить живот. Даже в самых далёких мечтах Антон Андреевич Шастун не ожидал обрести на самых обыкновенных итальянских каникулах что-то настолько важное, до той степени, когда хочется бросить всё и во что бы то ни стало осесть здесь — в городе творчества и удовольствий, обучаться у величайших мастеров слов и художеств, пока Арсенио блистает на сцене театра. Антон не знал, закончится их история в его покоях или начнётся вместе с завтрашним утром, когда пьяный морок развеется и столкновение солнечных стрел с сознанием окажется неминуемым. Поэтому Антон ласкал оголённую кожу внутренней части бедра, повторяя единственное слово, которое был в состоянии вспомнить разум:              — Mio, mio, mio.              И с восхищением ловил стоны Арсенио губами.