Никогда не доверяй незнакомцам

      Они друг друга заметили в баре.       Малец, ещё слишком юный, кажется, только достигший восемнадцатилетия, совсем не подходил этому месту. Выкрашенные волосы светились солнцем под лучами прожекторов, морщинки, собирающиеся в уголках глаз, вызывали доверие, а щёки хотелось потрепать, чтобы после услышать недовольное сопение.       Итадори подходит близко-близко и улыбается искристо, к руке щекой доверчиво льнёт. И кто же Рёмен такой, чтобы отказывать себе в удовольствии? Гладит аккуратно, нежно, впитывает ощущение бархатной кожи, а сердце где-то внутри почти рокочет от дозволения прикоснуться, и предлагает бокал распить, один на двоих.

~~

      У Сукуны голова надвое колется, крошится и склеиваться не собирается. В горле засуха пустынная, но спасительного глотка рядом нет. Тело ломит, каждая мышца ощущается, только член, уже набухший, готовый к очередному заходу, скромно прикрыт одеялом.       Мужчина не в своей тарелке лежит, в чужой кровати с развороченными простынями просыпается и ворочается, поднимается грузно, на что рядом возмущённое сопение слышит. Парнишка рядом потягивается, в струнку вытягиваясь, такую изящную, что желанию его коснуться Рёмен не перечит. Гладит впалый живот, ведёт до груди, по соскам мажет и на бок сползает. Юноша реагирует лениво, от щекотки убегает, но пищит, почти скулит, стоит дёрнуться резко, ведь сжимают кожу грубо, по-собственнически, точно стремясь свой след оставить.       — Ну Сукуна, больно же… — шепчет парень, чьё имя из головы мужчины выветрилось на пару с алкоголем ещё ночью, за руку цепляется, по предплечью вверх мягко ведёт, татуировку пальцем очерчивает и просит хватку чуть ослабить.       И Сукуна ослабляет. Следит за играющим на фарфоровой коже солнцем внимательно. «Хищно даже», — прокомментировал бы парень.       Облокотившись на витиеватую спинку кровати, Рёмен пальцами в чужой шевелюре зарывается, давит, тянет слабо, но очень настойчиво, и растекается удовлетворением, когда не чувствует сопротивления. Член обдаёт тёплым утренним воздухом, следом за ним горячим дыханием, но касаются его сначала пальцы, первую каплю смазки собирают и трепетно по длине проходятся, медлят, пока хозяин в негу окунается. Губами головку обхватывает, мажет мягко, почти издевательски, а мужская рука на голове предупреждает, что не стоит.       Горло любовника, мягкое, податливое и до безумия тёплое, кажется, с каждым прикосновением становится всё горячее. Парень голову мерно опускает ниже, старается вобрать поглубже. В чужие глаза заглянуть хочет, одобрение увидеть, но Рёмен свою голову откинул назад и глаза прикрыл, желая ощущать, но не видеть. И что-то криво идёт, разрядка не наступает.       Слишком мягко и нежно, слишком лениво и почти что сопливо.       Мужчина мальчишку за пряди к себе подтягивает и в губы впивается, собственную смазку слизывает и кусает ощутимо, чужой рот языком исследует, в себя вбирая стоны и тихий скулёж.       Парень, вроде, атлетом назвался, на посиделках у знакомых за Сукуной таскался неоднократно, показывал себя со всех сторон, изгибаясь, как прикажет старший, и своего добился, а лёгкие всё равно слабые, как и нервы, в его-то состоянии.       От одного прикосновения плавится, если уже не вскипел и волдырями неразличимыми не покрылся, от чужих губ теряется в своём сознании и задохнуться совсем не против, но тело трепыхается, в плечи чужие упирается, на что его прижимают крепче, хватку в волосах усиливают, не позволяя отвернуться, и целуют рьяно, съедают почти заживо, по-хозяйски по зубам проходятся языком, с чужим переплетая.       Сукуна отпускает юношу, только когда тот сопротивляться перестаёт, когда его тело слабнет и пальцы уже не впиваются, а вяло скользят по плечам и предплечьям не в состоянии и царапины оставить. Парень выглядит в глазах Рёмена прекрасно, даже эротично. Загнанно дышит, подрагивает всем телом, пытается контроль над ним себе вернуть и забавно раскрасневшиеся щёки прикрыть, совсем забывая о собственном возбуждении, которое не то чтобы спадать хотело, однако это действие не оценило.       У Рёмена в паху вяжет и тянет от столь нуждающегося вида. Рука сама, всё не отпуская чужие кудри, направляет ватную голову ниже. Губы неваольно скользят по груди и торсу, вновь податливо размыкаются, согревая сначала головку, затем ствол, опускаются до самого основания и почти до яиц — да, мужчине хотелось насадить эту шлюху по самые яйца, резче, глубже, — и держит. Приподнимает голову и снова опускает, не давая времени на вдох. На бёдра падают первые слёзы. Глотка дрожит от стонов возмущения, рефлекторно сжимается в попытке сглотнуть и тесно обхватывает головку.       Вот так.       Кончает Сукуна быстро и без лишнего удовольствия. Юноша закашливается, но отстраниться не может, плотно прижатый к паху. Догадывается, что расслабиться нужно полностью, но непривычно это, всё равно сглотнуть пытается, и семя носом идёт. Мужчина отпускает его и любуется.       Парень весь взмокший, определённо с ночью этот опыт не сравнивающий (ещё бы после того количества выпитого алкоголя он мог хоть что-нибудь вспомнить), ребром ладони смазывает остатки с лица и хмурит брови в недовольстве, думает, что возразить, но слов не находит, откашляться пытается.       Рёмену слова от него не нужны, ровно как сам юнец. Он с коротким «душ» покидает комнату, а через двадцать минут и квартиру, оставив парня наедине с собой. После такого звонка от него ожидать не стоит, Сукуна научен опытом, а если всё же позвонит, мужчина уже заблокировал его номер.       И не прогадал. В следующие несколько дней атлета ни на вечеринках, ни в барах нет. Или Сукуна его не замечает. Только на последней взгляд цепляется за знакомую шевелюру. Не подходит, но наблюдает заинтересовано. Парень взгляд ощущает и оглядывается. Рёмена находит за пару мгновений. Теряется. Глазами по сторонам водит и прячется за мужским плечом. Избегает.       И губы сами по себе в улыбке растягиваются. Правда, Сукуну этот малец интересует теперь ещё меньше, чем до секса. Этой ночью с мужчиной девушка миловидная. Очки скромно поправляет, откровенный разрез на юбке целомудрием прикрывает, но коснуться оголённого бедра Сукуне позволяет, выпрашивает и даже наглеет.       Мужчину она первая приметила. Высокий, широкоплечий, статный, с уверенной осанкой и не менее уверенным — самоуверенным — взглядом. На такую обольстительную внешность не обратить внимание нет возможности. И Сукуна это знает, этим пользуется. Ради этого татуировки набил ещё подростком, когда девчонки с ума сходили от плохих парней. Рёмен таким и являлся. До сих пор является.       И сейчас девушка сидит на его коленях, положив руку на плечо, гладит затылок, проводя пальцем по чёрному пигменту, пуская приятный табун мурашек по позвоночнику, и что-то шепчет мужчине на ухо.       Вокруг столика толпа мельтешит, на сцену смотрит, у фуршета попарно разбившись. Каждый увлечён собой, и у каждого глаза сверкают в сторону парочки. Сукуна на вечеринках частый гость. Слухи о нём разлетаются быстро, сплетни всегда двусмысленные, чем внимание привлекает каждый раз. Вести о его присутствии, точно воронья стая в небе, отпугивает особо осторожных, остальные же стервятниками за вечерним представлением и никогда ничего не подозревающей — не желающей слушать — жертвой наблюдают.       У мужчины губы в улыбке растягиваются. Шепчет в ответ нежно, наблюдает внимательно за реакцией, а девушка лишь губу закусывает, виляя бёдрами, и соскакивает. Бубнит что-то про помаду смазанную, про носик непудренный.       — Рёма, посторожи, — просит, скорее, приказывает охранять её бокал. — И не выпускай из рук. Тебя же не надо просить и объяснять, зачем?       Рёмен в ответ кивает и сам отпивает через трубочку что-то невероятно сладкое и кислое одновременно, что и алкоголя не чувствуется. Но не морщится, показывает, что знает обо всём, что верит ей, и просит поверить себе.       — Я всё понимаю.       Ответ девушку порадовал.       Клюнула.       И ночью убежала.       Сорвалась.       Горящие глаза в номере высотки напугали не меньше сильной хватки, не терпящей отказов. Мужчина девушку перевалил через порог и не удосужился даже придержать, чтобы та не упала. И с колен подняться не дал. Облокотившись о наскоро закрытую дверь, лицом её в свой пах уткнул. И не то чтобы девушка сопротивлялась, — алкоголь с кровью смешался один к одному, — но пыталась противиться, чем крайне злила. Мычала что-то, головой вертела и всё равно пыталась встать с колен, за что пощёчину и получила.       Ошарашенными глазами смотрела снизу вверх. По губам языком прошлась, слизнув каплю крови, и всё же встала. Рёмен перестарался, совсем забыв о хрупкости чужого тела, к тому же женского, о разнице их мышления, и вся атмосфера осела на плечи тяжёлым грузом. Попытка исправить положение ни к чему не привела. Сукуне пришлось схватить её за шею, чтобы не вертелась лишний раз, но боевая оказалась.       — Сучка! — рявкнул девушке в лицо мужчина и отпустил, с силой приложив её о стену. — Убирайся отсюда!       Послышался звук разбитого стекла. Тихий всхлип на грани, кажется, истерики и хлопнувшая дверь номера. Мужчина вслед не смотрел. Гадина разрушила всё желание, воспротивившись даже на пьяную голову, ещё и укусила. Неладное почувствовала? Поняла, что он сделал? Или хотела просто проверить?       Да к чёрту. Сукуна в этот раз остался ни с чем.       Следующий раз Рёмен появляется в баре не скоро. Раздражение старается покрыть занятостью, неудовлетворённость — дымкой заинтересованности в совещаниях и бесконечных звонках. Бар совсем не помогает: толпа чувствует его настроение и подходить к нему никто не торопится, даже официантки избегают его столика, не предлагая ни лишних напитков, ни дополнительных закусок.       Но в этот раз всё как-то по-другому. Много лиц незнакомых, разбившихся по кучкам, коротких юбок с таскающимися за ними зелёными кобелями ещё больше. К умозаключению Сукуна приходит, глянув в телефон — начало июля. Школьники и студенты. Кто празднует выпуск, кто удачное закрытие сессии, а кто запивает учебное горе.       Для мужчины шанс хороший подцепить кого-нибудь, кто о нём не слышал ни разу, кто обольстится сходу. За небольшой разницей в возрасте шансы увеличиваются, ведь птенчики неопытные, падкие, с желанием в глазах, но мысли об этом улетучиваются куда-то, стоит одной троице завладеть вниманием Сукуны.       Инициатора найти труда не составило. Короткая юбка, укороченный жакет — в таком душном месте? — каштановое каре и тёмные колкие глаза. Девушка высматривала себе жертву на ближайшие часы, отмахнувшись от друзей, очевидно, добровольно-насильно пришедших в заведение. Такая рьяная, что отпугивала посетителей своим боевым характером, этим и привлекала внимание.       Высокий брюнет, согнувшийся над барным столиком, рядом стоит тихо, неприметно, казалось бы. Причёска ежовая, тронешь — уколешься, одет во всё чёрное, точно слиток цельный, разве что серебром украшенный, и только мнимо спокойный взгляд выдаёт беспокойство излишнее. Осматривает помещение вальяжно, без единой эмоции, и кратко другу что-то отвечает, смотрит на него тепло. Заманчиво. Вызывает желание поближе его узнать, голос вкрадчивый услышать и заставить его сорваться. Манит.       Друг же во всё одет яркое, аляпистое, на фоне первых двух попугаем выглядит. Улыбается широко, и все эмоции на лице, в каждой появляющейся морщинке прослеживаются. Поддакивает девчонке, в плечо толкает парня и смеётся задорно, чокаясь с друзьями бокалами разных напитков. На Рёмена обращает внимание единственный, почувствовав взгляд тяжёлый, и лишь кивает ему по-доброму, а мужчина под кожей мурашки, расходящиеся волнами, чувствует.       Сидит долго, выжидает будто, и старается никакого внимания не обращать. Парнишка мелькает то тут, то там. Подругу отпустил к другому столику парней разводить на дополнительные три напитка и танцы короткие, а друга оставил одного в неприметном месте, потому что на предложения потанцевать категорично отказывался и отнекивался, даже не пытаясь. В итоге один танцует в самом центре клубе. Девушки разные подходят, в такт его движениям пританцовывают, а он их обнимает и на сто восемьдесят разворачивает к кому-нибудь ещё, улыбаясь мягко и приветливо, шепча что-то на ухо, вступая в танец со следующей, и так по кругу. С юношами пляшет не менее энергично. Сделать плавное движение в сторону, начать выпад вперёд и прижаться спиной, вокруг оси покружившись, также оставив напарника наедине с другим человеком, пока сам не утыкается в чью-то грудь.       Перед ним Рёмен с бокалом алкоголя. В так музыке кивает, наклоняется и вдыхает поглубже, чем парнишку смущает.       — Потанцуем? — Вопрос простой и односложный, но теперь уйти так просто не даёт.       Юноша кивает и осматривает мужчину снизу вверх. Понимает, что ниже как минимум на полголовы, что комплекции далеко не столь внушительной, в сравнении даже щуплым может показаться. Но не боится, виду точно не показывает, и расслабляется — старается, — вслушиваясь в слова песни, подпевая.       Рёмен позволяет себя разглядеть, улыбается во все тридцать два, и в ответ на парня смотрит, запоминает и в голове уже рисует картины последующих часов. Тот уголки губ приподнял и почти что искрится любезностью к незнакомцу.       — Не хочешь коктейль? — Чужое дыхание опаляет юношеское ухо, и то краснеет — чувствительный, подмечает Сукуна. Розоватые пятна покрывают щёки и до шеи оголёной спускаются. Пальцы одёргивают капюшон, из-за которого, кажется, сейчас парню невыносимо душно становится. — За мой счёт, естественно.       Юноша кивает, немного поразмыслив, и к барной стойке направляется, схватив за руку Рёмена, выводит его из шумной толпы. Заказ простой и до зудящих костей банальный — Секс на пляже. Хотя, чего таить, такому, как этот парниша, коктейль самый подходящий: не менее яркий и такой же сладкий, пьянящий, как и его голос и взгляд, такой же обманчиво мягкий, как его бархатная кожа.       — Итадори, — произносит кто-то совсем рядом, и парень откликается, выпуская трубочку изо рта неосторожно. Сукуне приходится отвлечься на третьего собеседника, чтобы в свете сине-фиолетовых прожекторов одним взглядом не слизать капли, медленно скатывающиеся по шее в ярёмную впадинку. Кажется, Рёмен и на расстоянии чувствует, как у Итадори кровь бежит по венам.       Собеседник же настроен настороженно. Хмуро осматривает мужчину с головы до ног, старается смотреть сверху вниз, цокает и на ухо другу шепчет что-то явно не хорошее, из-за чего Итадори украдкой бросает взгляд на Сукуну и снова отводит в сторону. Качает головой отрицательно, отмахивается и смеётся в который раз заразительно.       — Мой друг беспокоится и хочет знать, как вас зовут, — пододвигается на барном стуле Итадори и пальцем тычет за спину на свою колючую чёрную тень.       — Я его напугал? — с улыбкой переспрашивает Рёмен, щурится по-лисьи и низко смеётся. У Итадори подкашиваются колени. — Сукуна. А вас, молодые люди?       — Я Итадори Юджи, а это… — начал Юджи, беспокойно заболтав ногами над полом.       — Фушигуро, — прервал друга парень, отчеканив свою фамилию опасливо. — Мы рады знакомству.       Юджи кивает активно и к другу жмётся, расшевелить его пытается. Между ними снова тихий разговор не для чужих — Сукуны — ушей. Итадори локтём тычет Фушигуро и обратно к мужчине возвращается.       — Простите его. Он всегда такой подозрительный.       И Рёмен закрывает в глаза в согласии. Видит, что Фушигуро предостеречь друга — догадливый очень — пытается, но Юджи его не слушает, отвергает предостережения и вслед за мужчиной на танцпол идёт. Сукуна ведёт мимо, к креслу за столиком. Садятся вместе, теснятся даже, ведь Рёмен занимает всё пространство. Напиток из рук забирает и на столик ставит, Юджи к себе притягивает и в разговор втягивает.       Парень отвечает охотно, эфемерное пространство сужая до себя одного, занимая всю площадь на кресле, столике и даже Рёмене. Об учёбе что-то щебечет, что учится на спасателя, что тушить пожары и котят спасать совсем скоро будет. О жизни рассказывает и всё посмеивается задорно, нервно иногда, но не замолкает, даёт Сукуне время разглядеть его получше. И Сукуна этим пользуется: следит за каждым плавным и резким движением рук, иногда касающихся его колена, чувствует неосторожные случайные пинки, за глазами, столь живыми, наблюдает, за нервными смешками повторяет мягко, успокаивающе.              Сам играется с мальчишкой, то на спину ему ладонь кладя, то колена касаясь, то локтя, на что юноша дёргается иногда, пытаясь жестикулировать поменьше, но совсем скоро забывает за собой следить и снова случайно задевает мужчину. Рёмен просит повторить коктейль, просит не беспокоится за цену, но Итадори переспрашивает, не унимается, пока окончательно не удостоверяется, что денег — если бы их — с него не потребуют. На третий бокал уже почти не реагирует, опрокидывает без задней мысли. На четвёртый же смотрит сомнительно, потягивает его медленно совсем. Столь быстро выпитый алкоголь начинает брать своё, и язык у парня заплетается, говорить приходится медленнее.       Юджи вдруг замолкает совсем и замирает, затуманенно глядя на Сукуну. Переводит взгляд на руки, касается татуировок и почти что растягивается на коленях мужчины, завидев татуировку на шее. Губы складывает трубочкой, не решаясь что-либо сказать.       — Что-то случилось? — спрашивает Рёмен, аккуратно поглаживая чужую руку, по которой мурашки бегут табунами. В ответ мотают головой отрицательно и губы потрескавшиеся закусывают.       — А татушки больно было бить? — выпаливает юноша и вдыхает глубоко, насупившись, как ребёнок, ожидая ответ на интересующий его столь долгое время вопрос. Сукуна усмехается.       — А что, тоже хочешь набить? — спрашивает напрямик, наклоняясь ближе, позволяя рассмотреть своё лицо получше.       — Н-нет, просто… интересно, — снова краснеет, но взгляд не отводит. — Никогда не видел, чтобы кто-то бил татуировки на лице. Не думал. что это может быть… так… красиво, — запинается через слово от смущения и всё же отворачивается. Рёмен пальцем за подбородок лицо Юджи поднимает, на себя посмотреть заставляет.       — Можешь потрогать, разрешаю. — И наблюдает, как парнишка снова будто расцветает от разрешения на столь детский интерес.       Тянется к лицу пальцами, но неудобно, кряхтит, и Сукуна помогает ему, на колени себе садит, сам на спинку откидывается. Юношу руками за бока обхватывает и гладит аккуратно. Итадори же мало волнует происходящее с ним. Он весь нацелен исследовать мужское лицо. Щёк касается, на лбу пальцами очерчивает узоры и медленно к подбородку спускается. Сукуне неймётся, напиток чужой через трубочку тянет и Итадори к себе покрепче прижимает, кожу горячую трёт и ждёт. Как только чужие пальцы подбородка касаются, руку придерживает, убрать не даёт и целует каждый палец по отдельности, не отводя взгляда от молодого лица.       Юджи смотрит заворожённо, в струнку вытягивается, садясь на чужих коленях прямо и всё места себе не находя, губы поджимает и облизывает беспокойно, покусывает самозабвенно. Рёмен к запястью поцелуями идёт, задрать рукав худи повыше пытается, но сдаётся и по самой кофте движется, пока чужую шею не опаляет дыханием.       Целует аккуратно, нежно, оставляя влажную дорожку, скулу сцеловывает и наконец губы накрывает своими. Юджи сжимается весь, но подставляется, плавится, стекает по мужчине, придерживающим его за затылок и не дающему двинуться. Нервные импульсы доходят до юноши не с первого раза и не во всей силе. Он вдруг сопротивляется, толкает Сукуну в грудь и отворачивается. Дышит шумно, загнанно, не знает, куда глаза свои деть, руками чужие плечи исследуя.       — Нет, я… — слов не находит, — я… так не могу, — отнекивается, стыдясь своего поведения.       Рёмен цокает тихо, глаза щурит, но самообладание возвращает быстро. За бокалом тянется и шипящий напиток в руки Итадори всовывает.       — Ну тогда допивай, — чеканит грубо, но по спине его гладит мягко, похлопывает ободряюще и на отказ кивает, почти силой опрокидывая напиток в чужую глотку. Когда же Итадори брови заламывает, что уже не может больше пить, Рёмен воркует ему что-то на ухо и снова покрывает его шею поцелуями, слизывая остатки коктейля. Юджи снова — всё ещё — упирается, и мужчина отстаёт от него и в кресле распластывается. Парень слезть пытается, но не может, что-то мешает, не позволяет. Сдаёт он быстро, отвлекаясь на песню, так удачно попавшуюся под настроение. Раскачивается, вслушиваясь в ритм, головой покачивает в такт и уже не видит ничего зазорного, чтобы улечься прямо на мужчине.       Сукуна воркует что-то над ухом, и Юджи откликается, голову по просьбе поднимает, чуть выше забирается. Теперь не отказывается от чужих губ. Замирает, поглощённый щекочущим ощущением чужих пальцев на боках, ползущих, точно змеи, по рёбрам и выше, к груди, задирая худи вместе с футболкой под ней. Не смущается, показывая любезно язык, который чужим накрывают, увлекая в поцелуй. Так мило подрагивает в согласии от низкого шёпота на ухо.       Сукуне уже не терпится.       Мужчина Итадори на ноги ставит и под руку крепко держит. Тот стоит самостоятельно, но в пьяном вираже плывёт, под музыку раскачивается и всё норовит обратно в толпу убежать. Толпа расступается аккуратно, стороной обходит и смотрит внимательно, — куда пойдёт, куда дадут дойти, куда уведут, кому позволят дотронуться, кого разрешат коснуться, как скоро отсюда исчезнет, поглощённый, — и скалится стаей гиен, глаза закрывая, в свой шарообразный купол возвращаясь, стоит взгляд Рёмена заметить.       Уже на выходе охранник сочувствующе окидывает взглядом юношу, но на защиту не встаёт, пропускает свободно, отправляя на дорогу к парковке, и возвращается к новым гостям.       В машине Юджи искрится счастьем, активный, наивный такой под действием пьянящих веществ. С любопытством рассматривает отполированную поверхность железного коня, будто не видел никогда ничего подобного, всматривается в полосы, украшающие капот, и не своей волей оказывается внутри. Сукуна его за руку в салон опрокинул, чтобы сел наконец, но и там парниша не унимается: удивляется цвету сидений и их новизне, красоте передней панели и норовит что-то тыкнуть на ней, пока по руке не получает. Обижается, нижнюю губу надув, которую мужчине уже не терпится укусить, потому что член стоит колом в крайне неудобно положении. Он бы ширинку прямо здесь расстегнул, но Итадори успокаивается быстро, будто понимая, что сейчас стоит вести себя поскромнее.       — Куда мы едем? — спрашивает, заглядывая в лицо Сукуны, а глаза косятся на татуировки, и, кажется, в следующую секунду, он уже и не помнит своего вопроса.       — Куда ты хочешь поехать? — Сукуне ответ вовсе не нужен, но рамки приличия соблюсти хочет.       — А? — Юношу бы домой отвезти и оставить на денёк просохнуть, в себя прийти. Сам бы он точно уже не дошёл. Что ж, Рёмен ему поможет. — Куда?       — Скоро приедем, посиди немного.       Этого Юджи достаточно. Он кивает активно и улыбается, искрится, словно сам звёздочка. Сукуна хочет эту улыбку с лица стереть, оставив от неё лишь раны от укусов на разведённых в стоне губах.       Мотор рычит глухо, машина катится на выход. В дверях же видно чью-то спешку. В зеркале Рёмен подмечает знакомую колючую фигуру, но глаза теперь горят, парень рвёт и мечет, ищет, как собака, и определённо паникует, когда не находит предмет своих поисков. Машина едет, но чья — неизвестно: стёкла затонированы, а свет на парковке слишком тусклый, чтобы увидеть что-то кроме рук на руле, но Фушигуро почему-то уверен, шкурой чувствуя оскал чужой, что именно в этой машине находится Юджи. У последнего телефон гудит спустя мгновение, но пальцы ватные. Хоть и не хочет отдавать гаджет, но сам справится не может: ни принять, ни сбросить звонок не в состоянии. Рёмен мягко забирает телефон и экран гасит, выключает совсем, чтобы не беспокоили, и отдаёт. Парень его в руках вертит.       — А если кто-то снова позвонит? — Вопрос доверчивый. Включить пытается, но попытку аккуратно останавливают.       — Включишь как доберёмся. — Ответ короткий, но обнадёживающий. Ведь и правда, в машине разговаривать — значит мешать водителю, а Юджи прилежный студент и взрослый человек, ему бы не знать таких элементарных вещей.       По приезде в холле вопросов никто не задаёт, да и некому их задавать: сотрудники посреди ночи лишь караулят, чтобы постояльцы не буянили, а администратор носом клюёт, совсем не обращая внимания, кто идёт и кого ведёт.       Уже за закрытой дверью Юджи оседает на пол, стоит Сукуне его отпустить. Раздеваться не спешит, оставь его так — уснёт прямо здесь и в этом положении. Но в планы мужчины это не входит. Он юношу к себе притягивает и почти за шкирку волочит в комнату.       На кровати парень расслабляется ещё больше и стонет нескованно. Рёмен, придавив его своим весом к матрасу, шею вылизывает и запах вдыхает. Тот пахнет клубом, алкоголем и чьими-то духами. Сукуне хочется, чтобы на Юджи остался только его запах. Ледяные от волнения пальцы запускает под кофту и горячее тело ощупывает. То мурашками покрывается, дергается от щекотки, и мужчине кажется, что парень удрать хочет, убежать, на что сжимает покрепче, до боли, до синяков, и Итадори и правда хочется сбежать.       — Сукуна, — зовёт он требовательно, — мне больно. — Рёмен откликается на это и останавливается всего лишь на секунду.       — Прости, малыш, — отвечают быстро, отпуская тело. Пальцы же за худи тянут. — Давай снимем кофту. Я посмотрю, вдруг у тебя там синяки.       Юджи кивает и руки поднимает. Мужчина футболку сдирает вместе с верхней одеждой, но через горловину голову не пропускает. Губами солнечного сплетения касается, на что живот дёргается мило, рёбра пересчитывает, не давая убежать и даже руки опустить. Итадори пыхтит, стараясь сам справиться с одеждой, но всё идёт так плохо, что хныкать начинает.       Рёмен вздыхает тяжело и всё же верх снимает до конца. В щёки мягкие впивается пальцами и на себя тянет, губы чужие кусает, сопротивляющиеся руки в свою ладонь берёт и злится только больше. Такой слабый в таком состоянии, а всё равно упирается.       — Юджи, — зовёт Сукуна, — сладкий, — и улыбается широко, как кот, большой, упитанный, рыжий и полосатый — один в один, татуировки так похожи на рисунок хищный, — выслеживающий добычу, играющий не с мышкой, с себе подобной кошкой, — ты меня боишься?       Итадори застывает на мгновение, себя собирает в кучу, вопрос пытается осознать, проанализировать и воспринять, чтобы ответ логичный выдать. На это время требуется. Язык работать не хочет, а мысли бредут каждая восвояси, отказываясь сотрудничать друг с другом, но всё же что-то парниша из себя выдавливает.       — Я… — Мужчина видит, как глаза разъезжаются не в состоянии сконцентрироваться на одном объекте, — У меня… Голова совсем не варит.       — Ты когда-нибудь пил больше, чем следовало?       В ответ Юджи головой мотает в стороны и за Рёмена рукой придерживается. Ещё раз так покачается — упадёт, хоть и на кровати лежит.       — Тогда неудивительно. — Сукуна по губам мягко ведёт пальцем, давит и снова целует. — Не волнуйся, скоро всё пройдёт. А пока перевернись на живот.       Итадори переворачивается, носом в сгиб локтя утыкается и зевает сладко, уплывая в царство Морфея, но что-то мешает опять. Рёмен с него штаны спускает, дёргая в нетерпении. Парень возмущается, мычит и всё же восклицает:       — Ну что?! — повернуться пытается, но не может. Сукуна на нём уже фактически сидит.       — Юджи, — подаёт голос мужчина, держа руку на мягкой ягодице, — лучше возьми подушку. Тебе так поудобнее будет.       И Юджи слушается. Тянется за подушкой, под голову подкладывает, но замедленно так, в попытках осознать происходящее. А глаза закрываются — и снова всё как в бреду. Холод где-то в районе поясницы и ниже ничем не помогает. Умыться хочется, но отключиться хочется ещё больше. Боль бодрит лучше холода.       Итадори на руках приподнимается и вертится во все стороны, пытаясь развернуться к мужчине лицом. Тот ему не даёт и шипит что-то, что до парня доходит растянуто. Что-то про движения, про боль, про приятно. Но сейчас только больно.       Сукуна мальца за поясницу к кровати прижимает, просунув руку меж ягодиц, анус разрабатывает и сам себе улыбается: сговорчивый и расслабленный, под алкоголем разомлевший, а под средством ставший столь покладистым, — и на ухо Юджи шепчет влажно, ухо вылизывает, наслаждается скулежом тихим — всё, на что юноша способен сейчас.       — Нет, — хнычет. — Не хочу, — умоляет. — Пожалуйста, отпусти, — скребёт слабыми пальцами по кровати. Руку одну за спину закидывает, пытаясь до мужчины достать, но только от боли в плече вскрикивает и слёзы льёт. Вырваться не может, до телефона дотянуться тоже, да никто и не звонит почему-то. С кем-то же он был, с друзьями, но где они?       Кровать под весом Рёмена прогибается, и мужчина чувствует, как парень застывает испуганным кроликом. Ни вскрикнуть, ни шевельнуться — страшно, Сукуна впитывает запах страха и входит в Юджи полностью. Тело у того податливое, послушное, мягкое. Складки ануса мягко обволакивают его член, принимают послушно и, Рёмен клянётся, выпускают нехотя.       — Ну что же ты так? — спрашивает мужчина, утыкаясь носом в бритый затылок парня. — Вон как хорошо меня принимаешь. И говоришь, что не хочешь? Врёшь, паршивец.       Итадори остаётся только зажимать зубами подушку. Не подняться под такой тушей, не сдвинуть её. И мужчина, кажется, только крепче к кровати прижать парнишу хочет. Амплитуду движений соблюдает плавную, хоть и сбивается, старается как может и входит поглубже. Про член Юджи вспоминает, вспоминает, что так куда приятнее, ведь стенки ануса рефлекторно сжимаются, и под тело руку суёт. Тело лежит плотно, даже пальцем двигать тяжело, но приподнять его оказывается проще. Соски щипает, посмеиваясь на затянутую реакцию, рёбра царапает и наконец паха касается. Оглаживает аккуратно, наматывая волоски на пальцы, и член обхватывает. В сравнении с собственным маленький, ствол в кулак помещается, но это временно. Как только встанет окончательно, будет почти как его — Рёмен этому бы позавидовал, будь они одного возраста, а сейчас лишь самодовольно подмечает, что нашёл алмаз в груде угля.       Юджи за руку мужчину хватает и головой вертит, останавливается, неожиданно острыми ногтями царапая руку, вздрагивает, царапая чувствительную головку своего же члена, и хнычет снова.       — Отпусти… Я не хочу, ты мне делаешь больно! — выпаливает на одном дыхании предложение, но на большее не способен.       Снова сжимается весь в комочек маленький, заслышав угрозу Сукуны, что, если не прекратит, останется поломанный — адреналин в крови дал возможность прийти в себя на пару мгновений, осознать происходящее и так же быстро ушёл. Тело слабнет и безвольной куклой обваливается на кровать.       Рёмен кончает со стоном, не выходя из парня, чьи глаза выражают ничего. Взгляд пустой, вперившийся в стену, плывёт в сторону мужчины, но не задерживается. Даже палец, мазнувший по губам, проникший в рот и размазавший слюну по подбородку, не даёт эффекта. Юджи послушно размыкает губы и также их смыкает, стонет в истерике, но Сукуне и этого достаточно. Вторая разрядка приходит быстрее и уже на спину парня.       Мужчина жертву оставляет раздетой. Сцеловывает подрагивающие плечи, гладит по спине, едва касаясь, размазывает сперму по пояснице и не забывает мазнуть её внутрь парня, погладить разгорячённую дырку и где-то на подкорке сознания записать её в «топ-три».       Уходит он, присвистывая сам себе, совершенно потеряв какой-либо интерес к Юджи. В душ уходит минут на двадцать, одевается быстро и даже не прощается, будто парня здесь нет и не было никогда. Только телефон закинуть поближе к выходу не забывает.       Итадори же лежит, не двигаясь, свернувшись в позу эмбриона, и сам себя обнимает. Мурашками от холода покрывается, но сил на то, чтобы укрыться одеялом не хватает, да что там, его на осмысление происходящего не хватает. Мозг поставил огромную красную печать «ЗАЦЕНЗУРЕНО» на все чувства и нажал на не менее огромную красную кнопку «СТОП» на производстве мыслей.       Засыпает он плохо, просыпаясь каждые полчаса от шагов за дверью, за окном и над потолком. Каждый шорох воспринимается так, словно за ним пришли. В следующий раз он вскакивает с постели от стука в дверь.       За окном утро раннее, а за дверью горничная. С гудящей головой Юджи соскальзывает с постели, к двери идёт, телефон находя, отнекивается, что чуть позже выйдет, и не обращает внимание на возмущения, дверь запирает.       Телефон не справляется с количеством информации, поступившей на него мгновенно. Итадори тоже. Воспоминания мчатся со скоростью света, и слёзы наступают сразу же.       Фушигуро отправил другу несколько десятков сообщений.       Он же ему звонил ежечасно.       Подруга их общая тоже звонила и тоже писала.       Даже мама потеряла парня.       Юджи оседает в углу комнаты, придерживаясь за стул. Не показалось и не померещилось. Не приснилось и не нафантазировалось. Всё реально. Зеркало во всю стену подтверждает слова: остались следы чужие на теле парня. Где засос на шее виден, где рана от ногтей, а где синяк от пальцев.       — Фушигуро… — дрожащими руками Юджи набирает номер друга, — Мегуми, пожалуйста… я… — сипит, стараясь успокоиться сквозь накатывающие снова и снова слёзы, ком в горле проглатывает. — Я не знаю, что произошло… Точнее…       — Итадори! — отзываются в трубке спустя несколько гудков. — Юджи, мы тебя обыскались! — кричит уже женский голос. — Скажи, где ты?       Но сказать он ничего не может. Слова застряли в трахее и перекрыли доступ к кислороду. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.       — Юджи, вдохни поглубже. — Мегуми старается всеми силами сохранять самообладание. Ждёт, пока друг указание выполнит. Тот с трудомом, но выполняет, вдыхая рвано. — Скажи, пожалуйста, где ты.       И в ответ снова тишина. Юджи трубку кладёт и сообщением отправляет сигнал своего местоположения. Вслушивается в трель звонка, в жизнь за окном и руками за волосы хватается, тянет, сам себя царапает и кожу сдирает, с силой проходясь по мягким местам, где ублюдок касался. Долбит пятками по полу и на нём же раскладывается неестественно, вот только долго это не продолжается: осознание с каждой секундой бьёт сильнее и с большей амплитудой. До унитаза парень добегает и перед ним садится, выдавливая из себя последнюю трапезу в виде алкоголя и желудочной кислоты. Руки трясутся и тело дрожит. Душ прохладный не помогает. В этом же душе телефон снова в руке оказывается.       — Фуш-шигуро… — зовёт надрывно и ответ слышит, радуется, но радость уходит мгновенно, а слова снова в горле застревают и выходят только с новым рвотным позывом.       — Я еду, Юджи. — Голос на другом конце трубки пытается говорить в одном тоне, как обычно, но получается плохо. — Потерпи немного, всё будет в порядке. Я к тебе еду.