Мне тебя не хватает

      В кладбищенской тишине Антон курил, усевшись прямиком на траву. Наплевав на все запреты и предрассудки. Сквозь завесу дыма смотрел на чужое лицо на могильной плите, пытаясь отыскать родные черты. Скользил взглядом по хитрому прищуру, паутинке морщин у глаз, изгибам рук. И курил, на зависть всем усопшим неподалеку курильщикам, потому что мог. И хотел. Облокотился спиной о низенькую оградку, отбрасывая желание откинуться прямо на нее головой. Чтобы не мучиться дальше, чтобы мозг потерял способность думать и вспоминать, чтобы отключил наконец болящее сердце. Но он не мог оставить Окс и Диму одних. Это было бы слишком бесчеловечно. Время тянулось, человек с плиты так и смотрел в самую душу, а никотин из пачки все уменьшался. Июньское солнце светило ярко, но не дотягивалось до парня своими лучами сквозь плотную завесу крон деревьев. Антон не выдержал. Заговорил первым, по ощущению распугивая местных воронов.       — Прав ты, Арс, — еще одна струйка дыма, — Тебя в моей жизни слишком много. Ты заполнил каждый уголок своим присутствием. И не только квартиры. Моей души тоже, — вздохнул тяжело, докурив. Выкинул окурок в принесенную с собой пепельницу, полную уже до краев. И замер, неотрывно смотря на молчаливого собеседника, — А что, только ты можешь пафостные речи толкать? — Фыркнул, — Дожил называется. Разговариваю с камнем. И хотя о мертвых либо хорошее, либо ничего… Скотина ты, Арс. Такая же бездушная, как и этот камень. Сказал бы хоть, мы бы достали эти деньги. Ты же знаешь, что мы все для тебя сделаем. Ты нам нужен, ты… Мне нужен. А ты лежишь теперь и молчишь. Потому что что? Гордость не позволяет? Уйти хотел красиво? Драма-квин, недоделанная, — злится, неимеворено сильно. Жестикулирует руками, под конец больно стукнув ладонью по железной оградке. Шипя, мгновенно отдернул руку к себе, сжимая крепко. И остужая свой пыл.       — И я даже не буду перед тобой извиняться, — не выдержав закурил еще одну пострадавшей рукой. Пусть памятник станет пассивным курильщиком, составит компанию. Над головой пролетела большая черная птица. Присоединилась к своим через несколько крестов от него. Птицы веселятся, орут громко. Слишком живые для такого места.       — Знаешь, ты ведь ненавидел меня в школе. Собирался компаниями, чуть ли не всю школу против меня настраивал. Тетрадки с домашкой забирал переписывать, а потом уничтожал, чтобы я не мог нормально учиться. Глаза мои слишком зеленые не нравились, как хожу, как говорю, как одеваюсь. А в конце одиннадцатого класса в любви полез признаваться. Стоит ли говорить в каком шоке я был? — смеется, согнув ноги и обняв их руками. Говорит тихо, будто рядом может кто подслушать. Слишком откровенно, — Отшил тебя. Прямо перед всей школой, хотя ты подошел лично. А я все сделал, чтобы отомстить, подпортить твою репутацию. А ты выплыл, даже тут. Я боялся, что ты и в универе травить меня будешь. Знал ведь, что судьба — сволочь, свела нас даже там. Но ты изменился. И я… Влюбился ведь в тебя. Хоть и под конец четвертого курса. Все боялся, что это твой новый уровень розыгрышей. Влюбился, потому что невозможно иначе. Потому что все любили. Учителя — за ум и отличную успеваемость. Девчонки — за красоту, харизму и чувство юмора. А я… Не знаю, на что я повелся, — улыбается смущенно, а в голосе сквозят слезы. Потому что сложно говорить о старых ранах, когда они совсем не старые. Невысказанные. Неоправданные. Антон закуривает снова, молчá в пустоту. Слушая шумное карканье и наблюдая за неугомонными птицами. Смотря на соседние памятники и думая.       Например, за соседней оградкой расположились два памятника. Пожилая пара: супруг и его жена. Такие улыбчивые и радостные. Но Шастун знает их сложную судьбу. Жена умерла в муках от болезни, борясь за последние мгновения жизни с мужем. Умерла буквально у него на руках. А мужчина, несмотря на прогнозы врачей, прожил в горе еще пять лет. Но они были счастливы. Шастун тоже так хотел. До старости, и в горе, и в радости в смысле. Представлял, как они с Поповым под ненавистными взглядами бабушек на лавочках целовались бы у всех на виду. Сводили бы всех вокруг с ума своей независимостью. Они ведь были счастливы короткие четыре года. И плевать хотели на окружающих. Потому что жизнь — сволота еще та, и Антон не повторяется. Он просто злится.       На себя — потому что отпустил. Не заметил изменений в родном человеке. Отчасти оттолкнул, ведь в такие моменты любой желает быть понятым.       На Арсения — за скрытнось и отсутствие честности. Мог ведь иначе, но… Это ведь Попов. Он никогда другим и не был. Парень тушит и складывает горочкой очередной окурок. Подвисает на смеющихся голубых глазах. Такой живой. Такой радостный. Такой родной.       — Чего смеешься? — тушуется, не зная стоит ли говорить дальше, — Ты ведь так и не узнал как я провел эти два года без тебя. Один-один, Арс. Но я, кажется, проиграл. Знаешь, когда ты плел что-то про остывшие чувства, про то, что нашел себе другого… Или другую, я даже не помню уже. Я ведь смотрел на тебя и думал, каким дураком был, что поверил. Доверился, открылся тебе. В ту же ночь, как выкинул все вещи твои в окно, будто в сериалах каких-то, я ведь почти покончил с собой… Не удивлен, да? — скосил голову вбок, а после отвел глаза. Прикрыл от греха подальше, потому что перед взором вставала мутная пелена, мешающая видеть, — Я ведь всегда был слабаком. Даже тут не смог дело до конца довести. Окс спасла, если честно, — рассмеялся нервно, случайно распахивая глаза. Не замечая в порыве, как тут же из нее выкатилась соленая слезинка. Он бы точно пошутил, что она олицетворяет всю его жизнь: такая же одинокая и слабая, — Ты не подумай, — улыбается, вспоминая, — Она хорошая. Помнишь Лешку? Нашего общего друга. Вот она его жена. Вроде маленькая такая, хрупкая, а меня смогла от края оттащить. Я ведь и сейчас тут рядом с тобой не лежу из-за нее отчасти… И Димки, я им обещал, что больше не буду… У Димана вообще… Катьку помнишь, его жену? Так вот они ребенка ждут. Ей стресс нельзя, поэтому… Она даже не знает, что ты… тут, — на языке крутится «умер», но язык не поворачивается сказать. Он еще мозгом не смирился с этой информацией. Как-будто Арс не здесь, на окраине Питера, а в своей квартире. Будто не его похороны прошли вчера. И будто не из-за его тайны, привлекшей к такому исходу, Антон сидит тут, который день безуспешно пытаясь понять, что делать дальше.       — Знаешь, я думал, что сойду с ума, как только мне позвонили и рассказали, что тебя не стало, — он сделал это. Произнес то, от чего стало лишь тяжелее на сердце. Мутная пелена не ушла, она будто стала лишь гуще. Он уселся компактней, уткнувшись подбородком в свои коленки, собираясь в клубок. Клубок пульсирующей боли, — крутится в его голове, но от этого совсем не смешно. В горле сухо и очень хочется пить, но у него с собой лишь сигареты. Поэтому он прокашливается и продолжает дальше. Ему жизненно необходимо выговориться, — Что у тебя, оказывается, какая-то там редкая болезнь, от которой спасает лишь пересадка сердца. Ты ведь знал, что умрешь в любой момент. У меня руках. И поэтому меня оставил. Чтобы я жил, дурак, да? Но я так не хочу. Мы ведь могли продать мою квартиру и хотя этого мало… Я бы заработал. Не важно… Лишь бы ты жил, — парень переходит на шепот, под конец сильно зажмуривая глаза. Обнимает колени крепче и утыкается в них носом, умолкая на время.       Он вспоминает их совместный быт. На мгновение показалось, что он слышит запах великолепной еды, которую так вкусно мог готовить лишь Арс. Вспоминал, как они вместе катались на ночном метро с работы. Как шутили всегда тихонько, а смеялись чуть ли не на весь вагон. Под осуждающие взгляды уставших работяг. Как Арс целовал его дома в висок легонько, когда на работе не задавался день. В офисе ему особо не нравилось: то отчеты начальнику не нравятся, то он сам накосячит так, что целый день его ходят отчитывают. Но стоило лишь увидеть легкую улыбку на губах старшего, лишь утонуть немного в голубых омутах, услышать честное: «Ты молодчина, Тош», — и он плавился, забывая обо всем. Прошло два года, а он до сих пор мог составить почти точную карту родинок на чужом теле. Стоило прикрыть глаза и Антон в деталях представлял спортивное, подтянутое тело, которое никогда не переставало его восхищать. Он всегда думал, за что ему выпало такое счастье. А сейчас с ужасом осознавал, что оно разбилось в его неуклюжих руках. Не удержал свое, не спас, не увидел.       Даже в гробу мужчина был прекрасен. Черные вихрастые волосы, точеные впалые скулы. Брючный костюм, который Антон когда-то сам выбирал ему. И перстень с синим камнем, который тоже он когда-то дарил. На церемонии прощания рядом с ним Шастун выдержал лишь пару минут. Не сказал ни слова, а когда вернулся в толпу к другу, получил от того сочувствующее похлопывание по плечу. Зато не выдержал сегодня. Ведь с фотографией на камне говорить было проще. Проще представить, что происходящее — лишь самый дурной из всех снов. Только почему-то никак не заканчивается.       Когда светлую макушку погладили чьи-то холодные пальцы, Шастун почти подскочил. Но сдержался, поднимая голову, покрасневшими глазами смотря в тусклые голубые.       — Прости меня, Шаст. Я и правда не хотел, чтобы ты мучался, — мужчина, будто живой, возвышался над ним. В том же темно-синем костюме, одну руку запихнув в карман. Пышная шевелюра была потрепанной и Антон невольно улыбнулся, цепляясь за эту деталь: таким Арс мог быть лишь дома, пока никто, кроме Шаста, не видит.       — Арс? — выдохнул тихонько, не веряще.       — Я, Антош, — улыбнулся грустно, перемещая свои пальцы с макушки, теперь легонько оглаживая чужую скулу, — Только рано тебе еще ко мне. Не кори себя, прошу. Это я дурак.       — Арс, не уходи, — младший всхлипнул, не в силах больше сдерживаться. Преданно прижался к чужой руке, принимая крупицы ласки. Даже не обращая внимания на холод.       — Не могу. Тош, у тебя еще будет жизнь впереди, я знаю. Вижу. И дочка будет, красавица. Назови ее Соней, пожалуйста, — в голубых глазах плескалась нежность и щемящая грусть. Антон лишь легонько кивнул в прострации, кадется, лишь потом потом понимая смысл сказанных слов. Какая у него может быть жизнь? Но губы не слушаются и он молчит, жадно ловя каждое слово, — Но мне уже пора, Антош. Как бы не хотелось, но мне нужно, чтобы ты отпустил меня, слышишь? —мужчина присел перед ним, в конце речи целуя оцепеневшего парня в висок. Так нежно, так знакомо, так… По-родному. Шастун всхлипнул еще раз, прижимая Арсения крепче к себе, цепляясь за чужие плечи пальцами. Будто он — его спасательный круг.       — Антош, — тихонько зовет по-имени, дыша холодно в его шею, — Тош. Пора, — совсем тихо, а названный лишь может с ужасом смотреть, как старший постепенно испаряется. Просто исчезает в его руках, будто галлюцинация. — Арс, Арсюш, не уходи… Прошу тебя, не уходи, — плачет окрыто, цепляясь уже за воздух. Его трясет. В голове набатом все громче стучит его собственная фамилия. Он цепляется пальцами за голову, в попытке успокоить голос в голове и… Просыпается. Просто распахивает глаза, натыкаясь на обеспокоенный карий взгляд. Кроме них вокруг никого нет и Антон теряется. Его буквально оглушает, от чего он пропускает часть слов мимо ушей.       — Шаст, я все понимаю, но не пугай так! — Дима почти орет, тряся чужие плечи, приводя друга обратно в реальность, — Идиот, — выдыхает на нервах, плюхаясь рядом, когда видит осознанность в зеленых глазах. Но осознанность заменяется знакомой мутной пеленой. Антон не выдерживает. Сдерживаемые до этого эмоции прорываются потоком слез. Он просто тихо рыдает в услужливо предоставленное плечо. Дима всегда знает, что ему нужно. Когда истерика заканчивается, Позов достает из кармана пачку сухих салфеток, вкладывая ее в антонову руку. Только после этого Шастун поднимает голову и в оцепенении смотрит какое-то время на упаковку. Впервые заговаривает охрипшим голосом.       — Дим. А я правда смогу его отпустить? — практически шепотом.       — Со временем, — так же тихо отзывается Дима, как и друг смотря на знакомое фото, — Тебе больно и я тебя понимаю. Только Тох, мир не вертится только вокруг него. Тебе придется мириться с тем, что произошло. И когда-то, ты и правда сможешь. Каким абсурдом бы это не казалось сейчас. Они замолкают. Антон тихо стирает дорожки слез с щек. Думает над словами. Они курят в тишине последние сигареты. И лишь после этого Антон находит в себе силы.       — Спасибо, Поз. Мне нужно в его квартиру. Обещаю, в последний раз, — серьезно смотрит другу в глаза, находя в них понимание. В ответ ему лишь кивают. Дима встает первый. Подает Антону руку. Парень принимает ее, встает. Оба отряхиваются. Собирают вещи. Выйдя за оградку, Антон в последний раз смотрит на чужое фото. На венки и цветы вокруг темного камня. Когда парни почти доходят до выхода, Антон не выдерживает и оборачивается еще раз. И может поклясться, что в наступающих сумерках видел блеск голубых глаз. Как тонкая кисть руки машет ему на прощание. А тонкие губы шепчут неразборчиво, но Антон смог прочитать по ним. — Я тоже тебя, Арсюш.