Quomodo esse me

Эта ночь была ужасной по всем меркам — возможно, даже по меркам Ада. Сознание Энджела Даста было тягучим и мутным, словно зыбучий песок. Он не спал уже двое суток, и всё его тело болело после очередной съёмки. Руки потемнели от синяков, появившихся после связывания, и горло казалось более сухим, чем пустыня. Когда он вошел в отель, то едва мог держать глаза открытыми. Каждое движение давалось ему с огромным трудом. Безусловно, эта ночь была ужасной для любого, но Энджел Даст давно привык к подобным вещам. Дверь скрипнула, когда он толкнул её. Кто-то должен был смазать крепления, вспомнил он, но Чарли так плохо справлялась со всем, что никто об этом не подумал. Было еще очень рано, и мёртвое солнце не успело подняться над угольными постройками. Несмотря на это, Энджел Даст с размытым удивлением заметил Хаска за стойкой бара. Он собрал всю оставшуюся силу воли и улыбнулся так приторно, что даже сахар показался бы горьким по сравнению с этим. — Ты ждал меня? — спросил Энджел Даст и шагнул ближе. Хаск даже не вздрогнул — хотя он стоял спиной к стойке, ничто в его позе не выдало удивления. Когда Энджел Даст опустился на стул и разочарованно выдохнул, Хаск наконец повернулся. Выражение его лица было презрительным и осуждающим, и, вопреки всему, Энджел Даст почувствовал облегчение. В конце концов, его работа была парадоксом. Все знали, что он совершал ужасные поступки, что он продавал свое тело, что оно не принадлежало ему полностью. Он даже не владел своей душой, так о чём тут вообще можно было говорить? И даже несмотря на это, даже несмотря на это, он никогда не сталкивался с таким твёрдым осуждением. Клиенты, Валентино — они смотрели на него как на грязь. Но Хаск осуждал его, его, Энджела Даста. Как будто он действительно этого стоил. — На этом ты можешь остановиться, — бесстрастно ответил Хаск и поставил на стойку стакан с водой, а затем пододвинул его к Энджелу Дасту. — Здесь не для кого притворяться. Особенно если у тебя это так плохо получается. Энджел Даст злобно прищурился, но у него не было сил продолжать спор. Он почувствовал, как где-то в желудке забурлила кислота, но на этом всё и закончилось. — Мог бы хоть раз подыграть мне, — тихие, быстрые слова покинули его рот, как синицы. Энджел Даст резко распахнул глаза, изумившись своей искренности. Но Хаск лишь хмыкнул себе под нос и отвернулся, чтобы взять что-то с полки. — Мог бы, — согласился он. — Но когда долго играешь в азартные игры, привыкаешь притворяться. И не перестаёшь, пока эта маска не станет твоим новым «я». Теперь я понимаю. И не хочу быть частью этого. Энджел Даст не ответил. Усталость заставила его положить голову на барную стойку, и теперь он наблюдал, как вода в его стакане ломает пространство. Слова Хаска эхом отдавались в его голове. — Это тоже вариант, — вяло ответил он. — Но я не могу так поступить. Я не такой, как ты. Он ожидал, что Хаск скажет что-нибудь грубое, что-то вроде «перестань ныть» или «неудивительно, ты ведь такой жалкий». Возможно, именно поэтому он так удивился, когда тёплая лапа Хаска опустилась ему на голову. Казалось, у него не было ни единой причины сочувствовать Энджелу Дасту, и всё же он сочувствовал. Тело Энджела Даста обратилось арктическим льдом — он не мог пошевелить даже пальцем. В то же время Хаск легко погладил его, мягко и… Заботливо? На мгновение мир вокруг Энджела Даста сжался до лапы Хаска и того места, где она касалась его головы. И на мгновение, всего на мгновение, он стал самым счастливым существом во всём Аду. Он почувствовал, как то чёрное и липкое внутри него, что можно было назвать сердцем, разбилось на тысячу осколков. Ровное и последовательное стаккато, с которым он существовал всё время после своей смерти, сбилось с ритма. Это было невозможно, совершенно невозможно, но всё равно произошло. — Я знаю, что мы разные, — наконец ответил Хаск. Энджел Даст так сильно зажмурился, что увидел искры. — Именно поэтому мне так жаль тебя. Энджел Даст не ответил — вместо этого он прикусил нижнюю губу, чтобы не обронить ни слова. Он боялся того, что мог сказать. Что это могло оказаться слишком важным, чтобы отмахнуться. Прошла секунда, затем ещё одна. Вокруг Энджела Даста было совершенно тихо, но его разум находился в центре урагана, о котором зыбучие пески не могли даже мечтать. И тут, сквозь ливень и раскаты грома, Энджел Даст услышал над собой шорох. Прежде чем он успел подумать об этом, что-то мягкое и влажное коснулось его виска. Губы. Если бы Энджел Даст мог дышать, он бы задохнулся в ту же секунду. — Что? — Он заколебался между тем, чтобы оттолкнуть Хаска и потянуться к нему. Конечно, Энджел Даст флиртовал с ним, конечно, ведь он пропитался этой розовой желчью насквозь. Но Хаск не был его клиентом, не требовал, чтобы он шире открывал рот или раздвигал ноги. Хаск вообще ничего от него не требовал. — Что ты… В таком случае, имел ли Энджел Даст право вообще наслаждаться этим? Хаск медленно отстранился, и Энджел Даст почувствовал холод там, где были его губы. Они смотрели друг на друга много раз, но этот казался первым. В зрачках Хаска появился странный блеск. Выражение его лица было таким же серьёзным, как и всегда, но каким-то образом более целостным. — Никому нет до тебя дела, — сказал он. Энджел Даст вздрогнул от прямоты его тона. — Мы оба это знаем. — И теперь ты хочешь унизить меня? — Энджел Даст неверяще улыбнулся. Его губы задрожали. Хаск лишь покачал головой. — Это правда, ты не можешь этого отрицать, — внезапно он наклонился ближе. — Но это не значит, что ты совсем один. Хаск обнял лапами лицо Энджела Даста и нахмурился еще сильнее. Они находились так близко, что Энджел Даст мог рассмотреть пятна в его радужках. — Я могу о тебе позаботиться, — твёрдо сказал Хаск. — Даже когда ты сам не можешь. Просто позволь мне. Энджел Даст открыл рот, но поток его мыслей иссяк, как река. Он смотрел на Хаска, на его красивое и бесконечно строгое лицо, и не мог понять ничего из сказанного. Только одно оставалось в его сознании. — Почему? Почему? Почему? Зачем он это сказал? Это Энджел Даст, тело без души, тело без чувств, без ничего. Он не стоил того, чтобы беспокоиться. Не стоил заботы. Так почему? Хаск на секунду прикрыл глаза. Казалось, он обдумывал ответ. Энджел Даст не мог отвести от него глаз, боясь, что он передумает. Или не передумает. Любой из вариантов был равносилен прыжку со скалы. — Ты хочешь казаться ужасным, — наконец ответил Хаск. Он снова посмотрел на Энджела Даста, и теперь в его выражении появилась незнакомая мягкость. — Так проще, согласен. Но ты вовсе не ужасен. Возможно, у тебя ужасная удача, но не более того. Он придвинулся чуть ближе, так, что их носы почти столкнулись. То самое интимное «почти», от которого кружится голова и краснеет лицо. Это оказалось достаточно хорошо. Вокруг них не было ни души, и Энджел Даст слышал только своё и Хаска дыхания. Он чувствовал себя оглушенным. — Это не ответ, — прошептал он. Голос Хаска тоже стал тише: — Может, мне просто нравится видеть тебя счастливым. Энджел Даст сжал губы. Он отчётливо ощущал, как его щёки запылали от смущения. В это трудно было поверить, но он с большим удовольствием повторил слова Хаска в своём сознании. Счастье. Кто-то всё же мог желать ему счастья. Хаск потянулся вперёд, и его губы коснулись лба Энджела Даста. Это было мягко и легко, но гораздо, гораздо лучше, чем всё то, что делали с ним другие. Конечно, ночь была ужасной. И несмотря на это, Энджел Даст не мог припомнить случая, когда бы он был счастливее.