Šiluma

      Человеческий век короток. Эту простую истину славный Бог Огня знал с начала времен и передавал её своим сыновьям. Всё, что Боги могут дать этим хрупким существам, — немного света и тепла, чтобы те могли обрести путь во тьме, взрастить на земле плоды и прокормить ими семью.       Каждый день сына великого Сварога начинался одинаково: под звонкий топот копыт и ржание златогривых лошадей, расправляющих лучезарные крылья; в отблесках туманных вод Океан-моря, несущего свежий западный ветер; с натирания до блеска большого щита, подаренного братом Хорсом. Не столь для красы делал это Даждьбог, сколь для сосредоточения, аккумулируя в металлическом диске божественную силу.       Понятие времени для Богов относительно — оно может замирать, растягиваться или ускоряться по их велению. Покончив со всеми приготовлениями, ясноокий Бог Солнца запрягает лошадей, взбираясь на площадку золотой колесницы, и отправляется в путь, пересекая Океан-море, чтобы принести смертным новый день. Сегодня столь особенный для его существа.       Кто-то встречает приход Солнца молитивами и поклонением, но большинство — сбором урожая с плодородных полей. И только один человек ведет себя не так, как другие. Вот уже восемь тысяч сто двадцать дней от своего рождения он встречает каждый рассвет на просторном зеленом лугу, что тянется вдоль бурной реки. Подставляет светлый лик под ласкающие лучи восходящего солнца и, прикрыв васильковые очи, наслаждается теплом небесного светила. Когда солнечный диск окончательно поднимается над полями, переливаясь слепящим золотом, юноша поднимает веки и мягко улыбается новому дню.       Человеческий век короток. Люди спешат поскорее его прожить, заполняя будень заботами и хлопотами, а этот чудной человек, кажется, никуда не торопится. Будто ему отмерено больше, чем простому смертному. Даждьбог по обыкновению диву дается, заприметив знакомое лицо на том же месте, что и вчера. Даже Богу не под силу постичь дум этого человека. А ведь горит всё его любопытствующее естество, чтобы разгадать сию тайну.       Сегодня, в самый долгий день, светозарный Даждьбог решается на маленькую шалость — обернуться человеком да выпытать у юноши, что ж его так манит каждый ранок встречать первые лучи солнца.       Человека Даждьбог находит в гончарной мастерской на окраине деревни. Тот сидит со сложным выражением лица и пристально осматривает чуть покосившийся кувшин, ещё сырой и не покрытый краской. — Долгих лет здравия, добрый человек, — приветствует Даждьбог юношу, отводя в сторону русую челку, непослушными кудрями ползущую на чело. — И вам не хворать, почтенный, — радушной улыбкой встречает гостя тот. — Чем могу быть полезен? Заказать али чего желаете?       Даждьбог сомнительно косится на покореженное изделие. — Да вы не смотрите на этот кувшин, — смеется океаноокий. — Неурядица вышла. Лучше, вон, гляньте другие мои творения, — указывает дланью на выступ, где красуются аккуратные глиняные горшки, крынки, плошки, подойники и прочая утварь, да с такой росписью дивной, что глазу любо-дорого.       Солнце изумленно присвистывает, внимательнее осматривая изделия. Трудно удивить бессмертного, который много чего повидал на своём веку, а этот человек умудрился сделать это дважды. Сюжеты на посуде расписаны яркими красками: тут и морские волны, пеной обрушивающиеся на прибрежные скалы, и неприступные горы с заснеженными вершинами, и дремучие леса величественных сосен, и бескрайние зеленые луга с нежными полевыми цветами. — Вот эта особенно подойдет вашим очам, — тихой поступью подкрадывается человек и указывает на крайний кувшин с узором переплетающихся трав и растений.       Даждьбог удивлённо моргает. — Не любо вам? — теряется ремесленник. — Будет с вами! Дюже милое творение, — да вот незадача: Боги не пьют и не вкушают яств. — А вы откуда сие берёте? Красоты дивные, не здешние?       Юноша ланитами пунцовеет и робко держит ответ: — Неведомы мне места эти чудные. Пишу по преданиям путников, что странствуют по белу свету да сказами делятся, где были, чего видели. А я воображаю описания да на изделия переношу, как душой вижу. — А вот эта вещица, — Даждьбог пальцем цепляет симпатичный черпак в виде уточки с головой коня, — дюже красна. Почём отдаёте? — Не серчайте, милейший. Не могу я оберег священный продать, дорог он мне как память о почивших родичах. Верю, что путь-дорогу мне освещает да удачу приносит в делах ремесленных. Ни за что с ним не расстанусь. — Счастлив, поди, Бог Света, что его так почитают. — Что вы, — кротко улыбается юноша, — Богам дела до смертных нет. Они мир наш хрупкий оберегают, тяжкую службу несут. Да не в обиде я, — чуть усмехается он, завидев растерянность на лице гостя. — Не описать словами, сколь благодарен я им, что по земле этой хожу. В особенности Даждьбогу и солнцу ясному, что пробуждаюсь каждый ранок и в свете белом любуюсь, как прекрасен наш мир: сколько красок в нём дивных, сколько голосов необычайных. Сердце радостью переполняется, и хочется творить.       Задумывается крепко Даждьбог словам услыханным, брови к переносице сведя. И чувствует, что не счастье в нём отзывается, а беспокойство за юношу чудного. — Но человеческий век короток, — повторяет он истину, заученную от отца.       Человек мягко ему улыбается. — Не в дыхании жизнь зиждется, а в том, что после нас остаётся, когда переселяемся мы в Навий мир.

☽◯☾

      Как заходит солнце яркое, растекаясь пожаром над полями да зелёными холмами, возвращается Даждьбог через Океан-море в свою обитель. Ставит коней златогоривых в стойло, взмахом длани заполняя денники свежим сеном, и встречает на конюшне Хорса. Тот вот-вот отправится в мир людской освещать смертным путь в непроглядной тьме. — Брат мой славный, как день твой прошёл? Слыхал, ты на землю спускался и бродил там среди людей. Какая нужда тебя туда привела, али любопытство?       Хорс всегда был исключительно проницательным; недаром частью его силы было умение проливать свет на истины, таящиеся во мраке лжи. — Видишь меня насквозь, брат, — тихо усмехается Даждьбог. — Человек один во мне любопытство разжёг. Дивный такой, ни на кого не похожий. Юноша совсем, а мыслями полон мудрыми и любви к свету белому, коих я ни у одного смертного не наблюдал. Несправедливо, не по чести это, что у людей столь праведных жизнь так коротка, — хмурит брови он. Сердце горячее словно жерло вулкана в нём пробуждается, кровь небесная закипает, бурлит от негодования.       Глядит на него очами пепельными, тяжелыми и печальными брат. — Ты бы осторожнее с этим, Даждьбог. Богам не стоит к людям привязываться. Ничего путного из этого не выйдет. — Да как же! — пуще прежнего хмурится Бог Солнца. — Да мы ведь существуем только по велению их души: потому что верят они в нас, почитают. Песни славные посвящают, идолов возводят, обряды совершают и молятся, поддерживая в нас силы божественные. А мы им за это несчастные десятки лет? — Несчастные? Эхма, не прав ты, брат, — Хорс мягко кладёт длань на плечо Даждьбога. — Смерть людям дана, чтобы они жизнь ценили, дорожили каждым мгновением. — А мы? Нам жизнь не дорога, аль не ценим мы каждое мгновение?       Видит Даждьбог, нутром чувствует, как Хорс под напором правды теряется. — Не совершай глупости, брат, над которой горько кручиниться будешь. Всё на свете не зря придумано мудростью природы-матушки, ладно и незыблемо.       Но Солнце ясное, что приласкать своими лучами может, землю осветить и обогреть, взращивая на ней хлебосольные ростки, так и сжечь может до засухи страшной, до мора в мучениях невыносимых. Солнце могучее ни с кем не считается. Самодостаточно и эгоистично оно. Счастлив тот и с тем же проклят, кто в милость его особую попадает. Упрямо Солнце, сын первородного Огня: коли цель себе поставит, не встать ничему супротив — сожжет до талого.       Раз уж Матушка сыра земля в мире порядки устанавливает, значит, к ней путь-дорога лежит.       Под сенью ночи объявляется в горнице Макоши Даждьбог, в ноги великой кланяется. Матерь златовласая улыбкой лёгкой его встречает, да не прерывает занятия своего — прядёт расторопно пряжу. — Что привело тебя в столь поздний час в покои мои, Даждьбог? — Просьба у меня к тебе, матушка. Лишь в твоей власти веление сердца моего исполнить. — Чего же желает сердце твоё горячее?       Солнце воздуха побольше в грудь набирает, чтобы смело запрос свой озвучить. Ведает в глубине души, что прав был Хорс — не пристало Богам о подобном за смертных просить, срамно и своенравно. — Милостивая, великодушная Мать сыра земля, прошу об одном у тебя — не отправляй смертного одного в Навий мир, даруй жизнь ему вечную, — голос на последнем слове у Даждьбога ломается.       Макошь от услышанного замирает, дело свое бросая. — Даждьбог, — изумлённым гласом тянет она. Но читает в очах янтарно-зелёных решимость упрямую, непоколебимую и отчаянную. Вздыхает тяжело и смотрит ласково, по-матерински. — Просьбу твою я в силах исполнить, да только ничего даром не дается. Готов ли ты цену высокую за желание своё заплатить?       «Всё, что пожелаешь, матушка», — хочет сказать Солнце, да язык не поворачивается. А готов ли он всё отдать за одного смертного? Всю силу, жизнь долгую свою, покуда свет не закончится и даже Богов в мире не останется. Готов ли он оставить миллионы людей без тепла своего, без света? — Всё тебе ведомо, великая Макошь, — после молчания долгого держит ответ Даждьбог. — Все пути: что было, что есть и что будет. Каждая судьба, все дороги, что к судьбам этим ведут и переплетают их меж собой. Своё изволение я озвучил, а ты решай, какую цену за него надобно уплатить. Полагаюсь на волю твою.       Макошь хитро ему улыбается. Поднимается осторожно с места насиженного и подходит ближе к Даждьбогу. Длань его в свою берёт, в очи светлые заглядывая. — Да будет так. Вечная жизнь смертному и тебе, да на земле, средь люда обычного, а сила небесная в другом проявляться будет. Так же ярко светить будешь, так же вдохновлять и тепло дарить. Но будучи человеком, не Богом. Принимаешь, Даждьбог?       Прикрывает веки свои Солнце и видит ясно как день лицо светлое, что под лучами его ласкалось, улыбку мягкую, добрую до щемления в сердце, очи глубокие, что видят больше и дальше, чем им даровано, и голос слышит бархатный, нежный, полный мудрых речей. Не остаётся сомнений в Даждьбоге. К чему жить среди Богов, коли никто из них за тысячи лет в нём и толики тех же чувств ярких не пробудил, не заставил так ликом своим любоваться да гадать, что в головушке той прекрасной томится? — Принимаю.       Крепко сжимает длань Макоши Даждьбог и через мгновение видит, как горница светом божественным озаряется — сила из него небесная выходит и золотыми нитями тянется к Богине Матери, поглощаемая её нутром. Ноги немеют и грудь воздухом насытиться сполна не может. — Не бойся, Даждьбог. Звёзд на небе много, чтобы освещать людям путь. Зажжётся вскоре одна вифлеемская, принесёт с собой любовь и надежду. А ты оберегай теперь свою звезду, — последнее, что слышит великий Бог Солнца, погружаясь во тьму.

☽◯☾

      Свет ещё не касается очей, но ощущается ласковым теплом на обнаженной груди. В воздухе витает аромат стираного постельного белья, древесного парфюма и свежесваренного кофе. Тепло.       Открывать глаза лень, хочется ещё на чуть-чуть продлить уютное мгновение. Но упрямый луч солнца достигает век, заставляя их дрогнуть и открыться новому дню. — Арс, зачем ты шторку отодвинул? — недовольно бурчит Антон, щурясь от яркого света. — Иди сюда, — тихо отзывается мужчина, не отрывая взгляда от вида за окном. В руках у него кружка, из которой медленно клубится пар.       Антон хотел бы проигнорировать просьбу, отвернувшись на другой бок и зарывшись по самую макушку под тёплое одеяло, но зачарованный Арсов взгляд всегда разжигал в нём любопытство и пробуждал желание узнать, что же его парень видит такого удивительного своими невозможными голубыми глазами.       Шастун лениво поднимается с постели, откидывая одеяло в сторону, выпрямляется во весь внушительный рост, чешет короткими ногтями отросшую щетину и шлёпает босыми ногами к окну. — Ну, чего ты там хотел показать? — смачно зевает он на последнем слове.       Арсений мягко улыбается и кивает на вид из окна, где в эту секунду над тишиной зелёного парка поднимается ярко-оранжевый диск, пробивающий золотыми лучами редкие пушистые облака. Солнце встречается с уходящей синевой ночи, перемешивается и сливается с ней, порождая всевозможные оттенки розового и пурпурного. — Всегда было любопытно, — голос Арсения звучит чуть отстранённо, но тепло, — откуда берётся этот розовый цвет. Понятно, что это преломление света, оптика... Но вот как это устроено? Как так случайно и гармонично получилось у природы? — На всё нужно искать ответы?       Арсений улыбается краешком губ. — Нет. Мне хватает просто наблюдать и восхищаться. Красиво же?       Солнце взбирается выше, пропуская золотые лучи через стекло, окрашивая лицо мужчины в безупречно мягкий оранжевый свет. — Красиво, — соглашается Антон, через секунду крепко обнимая любимого сзади, кладя голову на его плечо. Тепло.