Грязь

      Стоны разбиваются об облупленные стены общежития. Липкий пот смешивается с таким же потом, светлая кожа трется о грязево-смуглую, постриженные ногти царапают мокрую спину. Голубые глаза возведены к потолку — застеленному паутиной, с горелым тёмным пятном у мерцающей лампы. Карие закатаны уже слишком долго.       — Сэт? — прерывисто выдыхает соловьино-плавным голосом, вздрагивая, — С-скажи... хоть что-то... — пушистые пшеничные реснички дрожат.       Грязно-мутные глаза фокусируются на ней. Резво пре поднявшись на локтях, он затыкает высокие ноты, пересекшие в мычание. Бедра бьются о чужие ещё резче, вызывая уже скулеж, солёные прозрачные дорожки блестят на нежных персиковых щеках. Мозолистые пальцы с обгрызенными ногтями сжимают мягкие локоны у корней, оттягивая — Сэт не станет мягче. Между губами становится чересчур мокро и тепло, вкус гигиенички и мяты разбавляет железый.       По спине стекает красная слизь. Щиплет. Она обволакивает изнутри своим теплом и влагой. Сэт позволяет себе вторгаться внутрь, не думая о контрацепции, марая своим предэякулятом стенки.       Наконец, изливается, падая обратно, сдавленно дыша. Она ложится рядом, ластясь под боком, пока под ней натекает семенная жидкость. Сэт это чувствует своим бедром, сдавленным чужими худыми ногами с полупрозрачной кожей. Волосатая, заклееная пластырями рука тянется к наволочке, ползает, пока не нащупывает гибкий пластик. Только восстановившееся дыхание заплаканной вновь сбивается — пакетик шуршит. Знала бы она, что его этот звук пугает не меньше. Не осталось сил трястись.       Молчит. Не останавливает дрожащие пальцы, рвущие упаковку. Лишь блестит своими глазами-криссталиками, поджимая когда-то нежные пухлые губы, уже покрывшиеся коричневатой корочкой.       Сэту хуже. Он и так хереет с каждым днём всё больше. А тут его соловушка — пока его — бледнеет, почти испаряется на глазах. Её оперение давно покоцано ножницами, прикованными к одной из лап. В горлышке настолько много червей и гнили, что Сэт давно забыл звук прежних песен и теперь выбивает хоть какие-то высокие ноты. Жалко.       Он дёргает ногой, отчего соловушка вскакивает, встрепенувшись, всхлипывая. Отодвигает помеху рукой, толкая в живот, садится. Что-то двигается на периферии зрения.       Сэт бьёт протянутые пальцы, прижимая пакетик к себе.       — Уходи, — хрипит Сэт, смотря в угол комнаты. Кроме заплесневелой зелёной массы, там ничего нет.       — Сэт... — сипит соловушка, что только вызывает гнев — высвобождает злость, копившуюся уже давно.       — Ты чё, глухая? — грубее, жестче — как надо, — Бери шмотки и вали, — нервно теребит пластик, — Мне надо.       Не произнеся ни слова, она подбирает разбросанную по полу, уже грязную одежду. Шмыгая носом, натягивает на себя потертые джинсы и майку. Щёлкает упаковкой влажных салфеток, смывает размазанную косметику и — Сэт надеется — белесо-красные следы. Останавливается у двери, наверняка смотрит, на него или руки — неважно. Уже давно нет.       — Когда... — начала было она, но вовремя замолкает, — Увидимся на паре.       Дверь захлопывается. Тишина не ощущается лучше. Она опять всё испортила. Надо было ей так шуметь? Приходить сюда трахаться, как грязная шлюха? И для чего? Мараться?       Сэт плюхается на кровать. Морщится. И как она не чувствует вони? Как она не чувствует...       Сэт сыплет кристаллики. Ему станет ещё хуже. Он и так хереет с каждым днём всё больше. А тут всего лишь кристаллы — холодные и бесшумные.