Единокровные

      Февраль восемьдесят девятого года.       Молодой солдат идёт вдоль заснеженной, леденящей улицы Набережных Челнов по направлению к своему дому, разглядывая и впитывая в память и душу виды родного города. В грудной клетке сердце стучит бешено, как будто стремится вырваться и проломить рëбра из чувства радости. Наконец-то. Родина.       Пятнадцатого февраля советские войска были выведены из Афганистана, и уже семнадцатого, сегодня, Вова вернулся в знакомые и любимые края.       Почти слëзы наворачиваются от понимания, что всё страшное в его судьбе позади, что совсем скоро он увидит маму и за долгие два года, наконец, обнимет еë, что сегодня уснёт, как младенец, под мирным небом. Представляет, как она обрадуется от неожиданной встречи с сыном и расплачется в плечо.       В собственном дворе люди встречают Володю по-разному. Кто-то смотрит в след с гордостью, кто-то не стесняется и лезет с распростëртыми объятиями, кто-то с явным недовольством и презрением во взгляде.       Он, скинув свои баулы на пол, волнующе стучит в дверь квартиры. Один раз, второй, третий. Никто не открывает, неужели дома нет? Отошла куда-то... Уже на этом моменте прежний запал пропадает, неудачный сюрприз выходит. С какой-то надеждой на то, что мама просто спит, парень стучит ещё раз, на сей раз дверь открывается. Только не нужная. Соседняя.       — Вова! Ты что ли? — девушка двадцати трëх лет по имени Настя выглядывает из квартиры в одном домашнем шëлковом халате и тапочках.       На радостях она вешается к парню на шею, крепко-крепко обнимая и зарываясь аккуратными пальчиками в слегка отросшие русые волосы. Вова подхватывает её, без стеснений обхватив за поясницу, и улыбается счастливо.       — А я думаю, кто долбится... — Настя вскоре неохотно отлипает от парня и еле заметно подрагивает от пробирающего холода, исходящего от Володи, или точнее — от его одежды, — Как дела-то хоть? Цел, здоров?       — Да-да, — кивает Вова, оперевшись рукой о грязные перила лестничной клетки.       Так-то не совсем здоров, ногу повредил, хромает теперь. По-хорошему бы надо было сразу в больницу обратиться, как на Родину вернулся, да там только хуже сделают. Вылечат, возможно, но потом, кто его на работу возьмёт со справками о травме? Так лучше не светиться, в стране и без того проблема с безработицей. И Насте тоже лучше не жаловаться, не красиво — во-первых, а во-вторых, времени тратить не хочется. Разумеется, по давней подруге, с которой он с детства в одном дворе рос, Вова тоже соскучился, — да он по всему и всем соскучился! — но маму хотелось увидеть сильнее.       — Настëн, — потому он резко переводит тему, — Мне тут дверь не открывают. Видать, не ждут совсем, — в шутку бросает парень, расплываясь в улыбке и надеясь получить от девушки хоть каких-то объяснений. Чай, слышала что-то.       Но Настя его довольное выражение лица не разделяет, резко оседает, смотрит в пол, и сама на себя не похожа. Понуряется и резко взгляд возвращает, смотрит преданно-преданно во все свои огромные, зелëные глаза.       — Сейчас, Вов, сейчас, — дрожащим голоском уверяет девушка, возвращается в свою квартиру всего на секунду, бремчит ключами и протягивает их Вове.       По брелоку узнаёт в них мамины, чувствует уже что-то неладное, да тешит себя чем только может. На работе, скорее всего, или в магазине и отдала ключи доверенному лицу. Только зачем? Чтобы с собой не таскать? Глупости какие... Потеряла, наверное, выронила здесь, на том месте, где они сейчас стоят, а Настя подняла. Хочется все возникшие в голове вопросы озвучить, только боязно, внутри какое-то переживание раздувается. Молча и очень напряженно он открывает дверь и заходит внутрь. Светло, чисто и пахнет по-родному. Запах ударяет в воспоминания и обволакивает в драгоценные самоощущения только первые секунды. Всë это растворяется, здесь что-то изменилось и отнюдь речь не про косметический ремонт. Здесь не только мамы не хватает, но и...       — Она умерла ещё месяц назад.       ...жизни.       Весь Мир уходит из под ног. Вова так и застывает на месте, смотря в окно в зале, но на самом деле — в никуда. Совсем не шевелится, стараясь уложить слова в голове, но совершенно не получается. Не верит. Не верит, что судьба может так жесткого играть над ним и рубить по сердцу.       — Как? — глупо спрашивает парень, первый мускул на лице дëргается, он выглядит очень потерянным. Брови жалко заламываются домиком, губы начинают дрожать.       — Ей... В последнее время было очень плохо. Паранойя, голос твой мерещился. А четвëртого января Екатерина Андреевна ушла рано утром из дома, почти без одежды и... Замëрзла.       Вот так..?       Со спины подходит Настя, прижимается щекой к лопаткам и горько плачет, совсем не скрывая и не пытаясь унять слëзы. Душа у неё болит по-настоящему, Вова слышит.       — Прости... Прости, что не уследила.       Глупая, ни в чëм ты не виновата, хочется произнести Вове, но посреди гланд встаёт болючий ком.       Теперь Володя прозревает, почему в последний месяц от неё ни одного словечка в письме не дождался. А он ждал. Вокруг у сослуживцев целые кипы собирались, у всех родственники были на взводе, зная, что войска выводят, просили терпеть, мол, немного осталось. Вова-то дотерпел, а мама его — нет. Горестно, ужасно горестно от несправедливости, совсем чуть-чуть не дождалась. Можно зато сейчас объяснить, почему Володя путём не мог разобрать её последние письма, странные они были, однако, он всё равно их перечитывал по многу раз, к сердцу прижимал и теплился. Лучше намного, чем ничего.       Под грузом мыслей он и не замечает совсем, что щëки уже мокрые от крупных дорожек слëз.

***

      На погосте мерзко и липко-страшно.       Думал раньше, что страшнее картин, чем там, на войне, не увидит, тем более не гражданке. Там пачками советские солдаты гибли, товарищей на глазах из автоматов застреливали, трупы их потом собственноручно с поля боя вытаскивать приходилось — по психике било конкретно. Взрывы гранат, пальба из пулемëтов и армии душманов — это, конечно, ужасало. Но смотреть на могилу самого родного и близкого человека наводит ужаса больше.       Буравя взглядом стелу, он старается вспомнить их последнюю встречу, тот самый её последний взгляд. Как же ей было тревожно... Она не хотела отпускать единственного ребёнка туда, в самое пекло. У неё же, кроме него, никого не было. Чувство вины душит даже с пониманием, что никак он повлиять не мог, его призвали, определили именно в сороковую общевойсковую армию. Но потеряла рассудок она ведь из-за сына, да? Настолько переживала, видимо, крутила себя сильно.       Эту мамину черту, или даже особенность, Володя ещё в раннем возрасте замечать начал. Тонкой была её душа, чуть что — в слезы, истерики. В детстве плохо обращались, всё оттуда вытекло, а потом ещё обратилась брошенкой, осталась в этом жестоком мире одна с маленьким сыном, а два года назад совсем одна.       Вова надеется, что в том месте ей лучше, и не так тяжела её участь, как тут.       Он больно тянет себя за волосы у корней и воет от того, как разрывается на мелкие кусочки сердце, как жизнь вокруг останавливается, и теряется её смысл.

***

      Вова слышал, что у многих парней после Афгана жизнь скатывалась по наклонной. Психологические травмы и ночные кошмары давали о себе знать, кто-то продолжал «воевать» дома: избивал, убивал. У кого-то это всё упиралось в алкоголь или наркотики. А он пяткой в грудь бил, обещал всем и себе, что не сломается, вывезет все невзгоды и переживания, на работу устроится и заживёт. А что сейчас? Где эти слова, пламенные речи? Вова их позабыл.       Пьëт без просыха. Организм свой не жалеет, вливает всё, что горит, чтобы боль утраты притупилась. Настя ему и так, и эдак пытается мозги на место вправить. Поддерживает, обхаживает, глаз не спускает, даже врачей один раз вызывает на него, а Вове всё равно. Отмахивается, как от назойливой мухи.       — Жить дальше надо!       — Не для кого мне жить.       — Для себя, Володь, хотя бы.       Он смеётся натянуто и фальшиво.       — Эгоист я что ли, чтоб для себя жить?       А жить с каждым днём в действительности хочется всё меньше.       Ему правда нужен человек, во круг которого он будет крутить весь свой Мир. До этого маму в нём видел, планы огромные строил, как её осчастливить, но всё рухнуло. Уже даже на Настëну смотрел — она девка хорошая. Заботливая и красивая, только мутит его от своих мыслей. Не то это, не готов Вова для собственной семьи, особенно сейчас.       Всё доходит аж до того, что в больнице, куда Вова попал из-за давления, его навещает сослуживец — Илюха Падерин, они с ним вместе в одном разведвзводе воевали и домой на одном поезде возвращались.       — Придурок? Решил от алкашки загнуться? — с порога говорит Падерин, зацепив взглядом Вову и положив ему на койку пакет с фруктами, возмущению не было предела.       — Да какая уже разница от чего, — безотрадно отзывается Володя, смотря в потолок. Стыдно его глаза видеть.       Илья пододвигает стул и садится рядом. За прошедшие два года на фронте они сильно сблизились, земляки всë-таки, но по приезде домой ушёл каждый, кто куда. Не переживают они теперь общую судьбу, но Илья и так пришёл на помощь, узнав о ситуации.       — Соберись. Ты ради этого с Моджахедами бился? Ради этого видел, как они наших чижиков убивают? Чтобы на гражданке умереть?       Слова бьют по сердцу, в голове опять яркие образы, проносящиеся вспышками, парень хмурится.       — Я не боюсь смерти.       — Такую как раз-таки надо бояться. В бою гибнуть не позорно, а ты...       Парни молчат с несколько минут, не зная, как продвинуть диалог. Илья вглядывается в похудевшее вовино лицо, а Вова всё также бездумно смотрит в потолок.       — Я каждую ночь молился, чтоб она похоронку не получила. Другое, значит, у Бога просить надо было, — без эмоций делает выводы парень, тяжëло моргая.       — Не вини себя, — Падерин опять замолкает где-то на минуту, — Ты говорил, у тебя отец есть. Связаться с ним не пробывал?       На это Вова уже находит в себе силы и смелость повернуть голову и злобно зыркнуть на товарища. Первая живая эмоция за долгое время.       — Зачем он мне?       — Как зачем? Не чужой же он тебе человек! Больше же у тебя никого нет.       Воспоминаний об отце у парня совсем мало, но одно его упоминание действует, как красная тряпка для быка, как прямая провокация на агрессию. В голове мерцает, нет, горит огромным пламенем слово: П Р Е Д А Т Е Л Ь.       — Чужой. Я его больше десяти лет не видел.       — Он не перестаёт быть твоим отцом. Вы же кровью связаны.       Отцы не оставляют своих детей, не забивают на их существование. И какая уже там разница, кровные — не кровные...       — Найди его. У тебя нет обязанности прощать, просто вам надо увидеться, может, нормально поговорить. А если с ним тоже что-то случится? Ты потом жалеть будешь.       Не буду, думает Вова, чувствуя себя сейчас оскорблённым. Отец его никогда не искал, даже не пытался, почему он должен? Не Вова же его променял на новую пассию.       — Да где я его искать должен? Я даже не уверен, что он здесь, в Челнах.       — Ничего, порыпаешься, проветришься. Надо хотя бы что-то предпринимать, а не делать из себя жертву.

***

      Пару дней после выписки парень сидит без дела, раздумывает про слова Илюхи, взвешивает все за и против. А надо ему это? Наверное, надо, раз рассуждает. Можно же не прощать его? Хотя бы просто в глаза взглянуть, освежить память, пропитать её образом предателя. Всё равно больше делать нечего. Интересно, а он знает о смерти своей бывшей супруги? Если нет, то как отреагирует на новость? А если и слова не даст сказать и прогонит? Значит так тому и быть.       Ещё пару дней Володя думает, где искать зацепки? Отцовских родственников он знать не знает, знакомых его тем более... От отчаяния отыскивает небольшую телефонную книгу, находит единственный в ней номер, подписанный более подходяще — «Кирилл».       Набирает его, затаив дыхание, но он оказывается не действительным. Со злости из-за сорвавшейся надежды и на себя за то, что вообще почему-то обрадовался находке, Вова кладёт трубку и, сматерившись, кидает книгу на пол. Из переплёта выпадает незамеченная ранее бумажка, Вова её тут же поднимает и разглядывает то, что написано маминым почерком. Казань, какая-то улица, какой-то дом и номер квартиры. Закусив щëку изнутри, парень пытается вспомнить, были ли у мамы знакомые из Казани? Нет, либо память отшибло, либо таких реально не было. И чей это тогда адрес? А может...       — То есть, ты чувствуешь, что это отцовский адрес и слепо поедешь на него? — переспрашивает на том проводе Падерин.       — Ну, а что ещё делать? В понедельник поеду, проверю, больше альтернатив нет.       — Твоя воля, Вов. Там наверняка наши есть, примут тебя перекантоваться, если что.       — Да какой там. Я в понедельник утром уеду, на следующий день уже вернусь, чë мне там засиживаться.

***

      Не взирая на то, что его место в поезде около окна, и он пялится именно в него, Вова не замечает то, что за ним творится. Не замечает красоту Татарстана. Равнины с возвышенностями и низ-менностями, крупные замëрзшие реки с ассиметричными склонами их долин, тайгу, усыпанную редкими берëзами и осинами... Всё пропускает мимо глаз, хотя по дороге сюда сложно было оторвать его от видов Родины, по которой он так соскучился.       Одет он при параде, в форме своей, с медалями. Хочет красиво выглядеть, да и чтоб знали люди, откуда он вернулся недавно, гордится собой в какой-то мере. Правда орден снял и в карман спрятал, ибо больно косо на него пялились, мол, такой молодой и уже с орденом, и вообще откуда ты такой вылез.       В Казани особенно после поезда кажется ужасно холодно, Вова ëжится и сердито хмурится погодке. Спешит найти такси, говорит адрес и едет с беспокойной душой, цепляясь глазами за город. Здесь он был пару раз недолго, с такого мало что можно запомнить, поэтому неудивительно, что много чего неузнаваемо.       Доезжают они всего за минут двадцать, Володя платит немаленькую сумму и выходит. На работу он так и не устроился, пришлось мамины отложенные взять, большую часть которых уже потратили на похороны, осталось всего ничего.       Из-за непогоды раненная осколочным нога сегодня ноет особенно сильно, и Володя благодарит всех Богов за то, что квартира нужная на втором этаже пятиэтажки. У двери дыхание спирает, сердце стучит словно громче обычного, его биение разве уже не слышит вся улица? Суматошно изнутри от предчувствия, что с секунды на секунды он отобразит спектр эмоций. Спустя пятнадцать лет он увидит отца. К тому, что он сына не узнает, Вова готов, но узнает ли его он? А вдруг он вообще здесь не живет, и все эти переживания сейчас напрасны? Будет смешно и глупо. А ещё грустно.       Парень настойчиво стучит, и ему открывает дверь черноволосая женщина лет тридцати, тридцати пяти. Она выглядит растерянной и немного даже испуганной, и Вова вдруг жалеет за свой громкий стук.       — Здравствуйте, Суворов Кирилл здесь живёт?       В её лице отображается ещё больше озадаченности и встревоженности, но она вежливо уточняет, вместо того, чтоб захлопнуть дверь перед подозрительным незнакомцем:       — Здравствуйте, да. А вы кто?       Значит, правильно он попал.       — Суворов Владимир Кириллович, его сын.       Женщина всего пару секунд находится в оцепенении, а потом открывает дверь шире и делает пару шагов в сторону от прохода, приглашая войти без лишних вопросов. Наивная она, простая, раз первых встречных на порог пускает. Хотя, может, здесь сыграл роль вовин внешний вид?       — Сейчас он на работе, но вы можете пройти, подождать.       На работе... Придётся повременить со встречей.       — Спасибо, а вы..? — парень вдруг понимает, что так и не поинтересовался именем этой сердобольной женщины.       — Диляра, жена, — она улыбается.       На татарок значит батю потянуло.       За чашкой чая Вова всё никак не может перестать оглядывать большие апартаменты их дома, не бедно они тут поживают. Ковров много, техника хорошая, сервант красивый, картины и книги повсюду и гигантская, эффектная люстра над головой.       Отвлекает его Диляра, сидящая напротив. Никак Вова не ожидал, что встреча с человеком, на которого в своё время отец променял семью, будет проходить в такой спокойной, пусть и неловкой обстановке. Глядя в мягкие черты лица, он не чувствует бурлящей ненависти или пренебрежения. Неприятный осадочек присутствует, но он сильно не однозначный.       — Ты... С Афганистана недавно вернулся?       — Да, семнадцатого февраля уже в Челнах оказался. Вот, приехал отцу показаться, что жив, здоров.       Диляра понимающе и сострадальчески кивает.       — А Кирилл мне не говорил, что ты на войне.       Да он, поди, сам не в курсе, и даже если бы знал... Зачем ему обсуждать сына, которого бросил десяток лет назад, от которого так жестоко отказался.       — И как ты там на службе?       Рассказывать ей хоть что-то оттуда, заново теребить воспоминания и раскрывать душу не хотелось, но надо как-то попасть в зону доверия, чтоб не выгнали раньше положенного, отца дождаться надо, уже сейчас вариант просто уехать уже не кажется таким манящим, наоборот.       — Неужто вы думаете, что я скажу что-то положительное или отрицательное? — предпринимает попытку пошутить Вова, улыбнувшись, — В восемьдесят седьмом пришла повестка, в военкомате сказали, что направят за границу. Сначала Германию обещали, а в итоге в ДРА отправили. Отслужил в первом разведвзводе триста сорок пятого отдельного парашютного десантного полка.       Дальше, думается, говорить смысла нет. А что ещё ей сказать? Медалями кичиться или на тяжесть службы жаловаться? И то, и то некрасиво.       После чаепития, при котором Диляра тоже решает ничего не рассказывать, хотя есть что: про работу супруга или как они поживают вообще, она ведёт Вову в зал, чтоб после дороги он отдохнул там. Парень снова всё внимательно разглядывает. Снова большую люстру, тяжёлые тëмные шторы на окне, чайный столик из лакированного дерева, красный диван, картины и портреты, новенький торшер, пианино... Интересно, кто играет? А на пианино какое-то комнатное растение, книжки, лампа и фотография. По виду семейная. Не сумев побороть любопытство, Вова подходит ближе и вглядывается в лица. Видит Диляру, отца, не сильно изменившегося за долгие годы, разве что тоже усы пустил, но сильнее всего притягивает взор неизвестный мальчишка, подросток с короткими, чëрными волосами.       — А это..?       Диляра оказывается сзади, слишком близко. Отвечает аккуратно, словно боясь задеть какие-то чувства:       — Марат, наш сын. Получается, брат твой.       «Мой. Брат».