любовь больше, чем дурь

Неуютно. Только это слово описывает то, что Виолетта видит перед своими глазами: старая, местами облупившаяся краска на письменном столе и табуретке, стоящей рядом, два-три лоскута отклеивающихся обоев, но в основном обшарпанные стены и кровать, на которую без слёз и фантомной боли в шее и спине не взглянешь. Малышенко в ужасе выходит из своей новой комнаты, проходит по такому же страшному коридору и заходит в ванную комнату, но сразу оттуда вылетает и захлопывает дверь.   -Это полнейший пиздец.    -Ты чего там гремишь?     Девушка подходит к женщине, выглядывающей из комнаты, отдалённо напоминающей кухню, и чуть ли не со слезами на глазах говорит:    -Мам, я не смогу тут жить. Ты вообще видела эту квартиру? Такое ощущение, что это бывший притон, в котором ещё остался один бомжик за углом.    -Виолетт, я тебе скажу, что это далеко не самый плохой вариант из всех предложенных мне. Мы сейчас приберёмся, разложим свои вещи, и ты не будешь так пугаться нашего нового дома.    -Мам, ну почему именно тут?     Женщина проигнорировала вопрос и пошла дальше наводить порядок на кухне, всеми силами пытаясь сделать что-то, что помогло бы воспринимать эту комнату с двумя столешницами, плитой, криво прибитой полкой над ней, метровым деревянным столом и двумя табуретками, одна из которых была придвинута к стене, потому что не могла ровно стоять на трёх ножках. Это казалось нереальным.   Разозлившись, Виолетта пошла в прихожую, по пути со страхом взглянув на дверь, отделяющую ужасающую ванную комнату, накинула жилетку, обула свои Vans’ы, которые слишком долго выпрашивала у матери, и пошла на улицу, желая хотя бы ненадолго забыть ужас, который она увидела в её новом очень скромном жилище, которое язык не поворачивается назвать домом. Спускаясь с шестого этажа по лестнице, потому что в этом богом забытом здании времен СССР нет лифта, при выходе из подъезда сталкивается с девушкой. -Ой, извините, пожалуйста, я не специально.    Виновато взглянув на темноволосую девушку с татуировкой на шее, за которую Вилка мысленно поставила респект, присела на корточки рядом с собирающей от их резкого столкновения выпавшие из пакета продукты, чтобы помочь.    -Ещё бы ты специально. Недовольно поджав губы и даже не поблагодарив, незнакомка прошла мимо Виолетты и направилась к лестнице.    Пожав плечами, девушка пошла дальше. Видимо, в этом городе все неприветливы так же, как её новая комната.  С каждым шагом по дырявому асфальту и небольшим выступам, скорее всего, когда-то называвшимся поребриком, смотря на тусклые, серые, не радужные постройки, тоска, отчаяние и безнадёжность всё сильнее ощущались. Этот новый город, который был от и до пропитан ощущением остаточной депрессии, безвылазной наркомании и не щадящего алкоголизма с бомжами или людьми, недалёкими от этого, без сознания лежащих в облёванных подворотнях. Такой силы отвращение Вилка не испытывала никогда. Никогда не была в таких городах и, побывав, решила, что больше ни за что не приедет в эти места, наполненные настоящей безысходностью. После прекрасного и величественного Питера находиться здесь и понимать, что на ближайший год это место- твой новый дом, невыносимо.    Скривившись от очередной неприятной картины: две молодые девушки были явно не в адекватном состоянии, в порванной одежде и со смазанным макияжем сидели на скамейке, передавая друг другу трубочку, напоминающую скорее косяк, а не сигарету, девушка зашла в магазин, чтобы хоть как-то улучшить свое далёкое от привычного радостного и беззаботного настроение. Еле отыскав шоколадку на заваленных замороженной рыбой, сухариками, колой и кормами для кошек полках, предназначавшихся для сладкого, если верить табличке, висевшей над головой, и заодно взяв колу, Виолетта вприпрыжку, немного повеселевшая, отправилась к одинокой кассе, как резко в магазин забегает девушка и сносит Малышенко с ног, сваливаясь сверху.  -Сегодня день столкновений какой-то.    Шипит и кривится от боли на затылке, смотрит на ту, которая как цунами завалила всё на своём пути, в данном случае, Виолетту, и видит свой раньше не существовавший идеал внешности: черные, как бездна, глаза, проколотая бровь, губа и завораживающие солевые скулы. Бля, ну она выглядит как девушка, с который Малышенко с радостью бы переспала и не только.    -Упс, прости, кис, я случайно.     Заметив взгляд Вилки, незнакомка усмехается, облизывает свои губы языком и, о мой Бог, Виолетта готова была сойти с ума прям тут, когда увидела, насколько сексуальна с раздвоенным языком эта девушка. Она поднимается и подаёт руку, помогая встать, забирает Виолеттину шоколадку с колой, и, пока та не успевает ничего сказать или возразить, быстрым шагом подходит к кассе и оплачивает.    -Эй, что ты...   -Забирай, это в качестве извинений за мою неуклюжесть и невнимательность.    Не успевает Малышенко что-то сказать в ответ, как незнакомка отдаёт ей её оплаченные шоколадку с колой и уходит вглубь магазина, напоследок кинув негромкое “пока”.    Ну ладно, не все тут такие недоброжелательные, как её соседка и точно не все такие сексуальные и красивые, как эта языкастая. Виолетта никогда не думала, что кому-то настолько может идти сплит языка, и, кажется, что никому он так не подходит, как этой незнакомке. Выходя из магазина, Малышенко хлопает себя ладонью по лбу: она даже не спросила, как её зовут или не назвала своё имя. Мда, сдаёшь позиции, Виолетта. Раньше ты не теряла так дар речи в обществе красивых и сексуальных девушек, которых видела в первый раз. Закусив губу, она ещё несколько раз крутит головой сначала в сторону дома, а потом обратно на витрину магазина и замечает её уже на кассе, и, как по закону подлости, языкастая оборачивается, словно почувствовав на себе чей-то взгляд, узнаёт ту, которую сразила наповал не только тем, что влетела в неё, но и своей внешностью, и подмигивает, хитро улыбнувшись. Решив не терять самообладание хотя бы сейчас и не поддаваться жуткому и раньше незнакомому Виолетте стеснению, она не менее игриво подмигивает и уходит домой, ощущая, как её щёки горят всё больше.  На обратном пути уже не было так грустно и одиноко. Недавно произошедшая ситуация разбавила ту неприятную и некомфортную обстановку и теперь идти домой было даже не так тоскливо, учитывая ещё тот приятный факт, что серость этого города теперь разбавлялась, можно сказать, подаренной шоколадкой и колой. В этой унывающей атмосфере они ощущались ещё вкуснее и приятнее.   Поднимаясь по грязной, местами разваленной лестнице, Виолетта всё больше приближалась к своему кошмару, в котором надо было прожить целый год.    Не успев коснуться ручки двери, как она резко открывается и на пороге она видит свою мать, как обычно недовольную и злую. Тяжело вздохнув, девушка проходит в квартиру и стягивает свои кроссовки, параллельно снимая жилетку.    -И где ты шлялась так долго в незнакомом городе?   -Мам, не начинай разыгрывать драму. Меня не было всего лишь два с половиной часа, и гуляла я недалеко от дома, рассматривала район, в котором мне предстоит выживать год. Тем более, не поверю, что ты не следила за мной и не проверяла каждые пять минут мою геолокацию.    Раздраженно закатив глаза, Малышенко заходит в свою комнату и, с настороженностью взглянув на кровать, садится на неё, молясь всем богам, чтобы в ней не было никаких букашек и таракашек.   -Ты даже не удосужилась помочь мне разгребать весь этот хлам в квартире и разложить наши вещи, а просто ушла почти на три часа непонятно куда. Может мне было тяжело, ты не подумала? Ты хоть представляешь каких усилий стоило все это привести в порядок?   Мать почти кричит, по ней видно, что ещё чуть-чуть и она взорвётся. -Я как-то не особо заметила, что что-то изменилось после того, как я ушла. Те же слои пыли, паутина на потолке и засранные тараканами углы. Даже не все коробки с твоими вещами разобраны, мам. -Ты только и критикуешь, неблагодарная. Ты даже не понимаешь, как мне тяжело сейчас, а ты ведёшь себя так, словно я для тебя никто и звать меня никак. Даже мысли не промелькнуло о том, что матери было бы неплохо помочь, а не загуливать как обычно. Ты за свои семнадцать лет ничего и не добилась толком. Всё лицо и тело изуродовала ужасными рисунками, сделала вот эти дырени в ушах, ходишь как будто с бомжей одежду стянула. На кого ты похожа? Разве это я растила? Разве на это я потратила семнадцать лет своей жизни? Я смотрю на тебя и мне противно. -Это всё? Ты выговорилась? Я могу лечь спать? Виолетте безумно больно это слышать от родной матери, но показывать этого не надо, нельзя проявлять слабость ни за что и никому. Этот урок матери она выучила. Тут она молодец. -Значит так? Тебе настолько всё равно на мои слова и на то, что я стараюсь ради тебя? Я делаю всё, чтобы тебе было хорошо и не по моей вине мы переехали сюда, знаешь ли. -А из-за кого мы переехали в это захолустье? Из-за тебя, мам. Так что давай ты будешь как-то сама разгребать то, во что нас двоих вляпала. Я не виновата, что отец тебя бросил, а ты не смогла остаться в родном городе, где было всё привычное, нормальное и не облезлое, а решила начать новую жизнь в этом богом забытом городе, не спросив меня и как обычно поступив, как настоящая эгоистка. Тебе важно только твое благополучие и только твоё мнение правильное, а на меня тебе насрать.   -Ах ты сука!    Удар. Виолетта хватается за щеку в месте, куда прилетел кулак её матери и сжимает губы от резкой боли, отворачиваясь от человека, который раз за разом поднимает на неё руку. Ей противно от неё и от ситуации, оказавшись в которой, она беспомощна.    -Как ты смеешь так говорить о своей матери? Если бы не я, тебя бы вообще в этом мире не оказалось, так что будь благодарна, что я тебя ещё терплю и не сдаю в детский дом, как обычно делают с такими ненормальными детьми.    Словно выплюнув предпоследнее слово, женщина разворачивается и уходит из комнаты, громко хлопнув дверью.   В это же мгновение на всю квартиру раздаётся смех не радостный, а истерический, через минуту сменяющийся на громкие рыдания. Мама не меняется и не изменится никогда, надо принять это, как данное, иначе Виолетта скоро сойдёт с ума. Сколько раз уже повторялись подобные ситуации, сколько раз она слышала оскорбления и ощущала резкую боль от ударов, сколько раз она перед тем, как выйти в люди, замазывала свои синяки по началу по всему телу, а потом только на лице и шее, надевая одежду, скрывающую её бесконечные гематомы. Любой косяк или проступок наказывался сначала ором и оскорблениями, а дальше “воспитание” заканчивалось либо ударом, либо побоями. Она пыталась понять маму, правда пыталась, но каждая попытка была заранее обречена. Идеи оправдать мать были утопией. Сколько бы отговорок девушка не придумывала, сколько бы раз не пыталась себя убедить в том, что мама просто устала, ей тяжело, у неё был нелёгкий день, она сама виновата в том, что её ударили, не получалось. Всё равно гнев и безграничная обида на мать и на отца, который даже не пытался связаться и помочь, заполняли каждую клеточку её мозга, не оставляя места на оправдание безграничного насилия от мамы. Только мысли о том, что скоро этот ад закончится, когда она выпустится из школы, не даёт опустить руки. Буквально через год Виолетта станет свободна и вдохнёт полной грудью.   -Осталось чуть-чуть, Виолетт, совсем чуть-чуть...  Как в бреду нашептывает Малышенко и не замечает, как засыпает.     Утро встречает Виолетту солнечными лучами, которые проходя через открытое окно, озаряют неухоженный угол комнаты и, нарушая крепкий, исцеляющий сон, будят девушку, которая так самозабвенно хваталась за уходящие частички сна, лишь бы как можно дольше не возвращаться в мерзкую реальность, но громкие шаги и хлопнувшая дверь заставляют окончательно открыть глаза. Виолетта тянется и подставляет большую часть лица лучам, протирая глаза.    -Ай, блять.    Девушка морщится от резкой боли в щеке, что постепенно как масло разливается на всю правую часть лица. Мысленно послав свою мать на самый большой и толстый хуй, Виолетта встаёт с кровати и, морщась, проходит в ванную комнату, забывая об её ужасном состоянии. Стоит только переступить порог и окончательно открыть глаза, как никуда не девавшееся омерзение и страх снова наполняют девушку, словно чашу. Ржавая ванная и раковина с дырявым, грязным краном, паутина на потолке, метровый слой пыли, облупленная краска на комоде для банных принадлежностей и унитаз, на который без рвотных позывов и слёз не взглянешь, - это всё настолько непривычно для Малышенко, эта кардинальная разница с её домом в Питере пугает, но ничего не остаётся, кроме как принять неприятную действительность и, сдерживая свои эмоции, принять душ и умыться.   Почистить зубы и умыться было не настолько страшно, как поначалу казалось, несмотря на то, что один раз вылез таракан из переливного отверстия, но был быстро смыт водой из крана и утоплен. А вот принятие душа уже становилось более проблематичным. Девушка бы решила, что ей это особо и не надо, но грязная голова и вчерашний почти суточный переезд дают о себе знать. Возможно, если бы не 1 сентября, Виолетта всё равно выбрала бы не мыться и просто сидеть дома, но не сегодня. Неожиданное и резкое осознание ввело в ступор. Сука, сегодня 1 сентября.     -Бляяять.     Девушка схватилась за волосы и осела на пол. Она и забыла, что они ехали сутки и что, выехав 30 августа, не значит, что они приедут в этот же день. У неё ведь даже тетрадей нет, только завалявшаяся липкая ручка, лежавшая письменном столе в комнате. Усмехнувшись своей тупости, Виолетта постаралась максимально убрать все мешающие спокойно принять душ мысли и встала. Раздевшись и глубоко вздохнув, Малышенко, ноги и руки которой немного потрясывало, медленно, но верно зашла в ванную. За все свои семнадцать лет жизни Вилка не помнит такого скоростного принятия душа и мытья головы. Буквально десять минут и чистейшая попка младенца готова.     Снова вспомнив про “великий праздник из покон веков’’, девушка вылетела из ванной и побежала со всех ног в комнату, судорожно ища в своей куче неразобранных вещей хоть что-то напоминающее школьную форму. Отыскав какую-то белую рубашку и черные джинсы, Виолетта “напялила” одежду и побежала в мамину спальню, чтобы взять фен и просушить волосы. Накраситься и сделать что-то, чтобы более менее презентабельно предстать перед новыми одноклассниками и учителями, уже времени не было. Оставив волосы полувлажными, Малышенко взяла телефон и побежала в прихожую, обувая кроссовки, нашла вечно заваливающиеся куда-то ключи, открыв дверь, наспех её закрыла и побежала вниз, даже не вспомнив про свой медленно проявляющийся мерзкий синяк.   О своём новом месте обучения Виолетта знала только адрес и имя классного руководителя, которого звали Александр. Ни отчества, ни буквы класса девушка, как говорится, в душе не ебала. От беспомощности она проводит рукой по лицу, снова надавливая на место удара, и стонет от боли. -Ёбаный в рот. Понимание, что она даже не вспомнила впопыхах про свой синяк и не замазала его, придавливает к месту. Сейчас она явится в школу, будет производить, желательно хорошее, первое впечатление, а тут синяк на полщеки. -Надеюсь, они подумают, что я такая стрелочница-забивнушка, всем уебу и глазом не поведу. Махнув рукой, Виолетта в момент забыла про синяк и побежала дальше по лестнице на первый этаж. Малышенко выбежала на улицу и начала оглядываться по сторонам, чтобы понять, куда всё же надо идти. Плюнув на свою интуицию, девушка нашла в приложении маршрут от её дома до школы и быстрым шагом в течение пятнадцати минут дошла. На первый взгляд самая обычная, ничем не примечательная МБОУ СОШ прямиком из всем известных мемов.     Подходя ближе к внутреннему двору школы, где уже собрались, наверное, все: ученики, их родители, учителя и администрация, Виолетта не особо понимала, к какому классу ей примкнуть, но, когда подошла поближе, чтобы увидеть таблички с номером класса и буквой, усмехнулась. Только один одиннадцатый класс. Мда, походу тут даже школу никто заканчивать не хочет. Девушка, не привлекая к себе внимание, подошла к её новому классу и встала в конце, не особо вслушиваясь в речи директора, учителей и других людей. Виолетта их всех видела в первый раз, что неудивительно, и просто стояла и рассматривала школу. Ничего, что могло бы её шокировать.    -Я так понимаю, ты Виолетта? Оторвав Малышенко от разглядывания образовательного учреждения и двора, мужчина в возрасте и с пивным животом, прикрытым полупрозрачной рубашкой, заправленной в брюки на слишком заниженной талии, и в таких огромных, диспропорциональных его лицу очках, что был похож либо на латентного гея, либо на маньяка, обратился к Виолетте.   -Ну что-то типа этого, а что?     Девушка смотрела на него скучающим взглядом, не заинтересованная диалогом с таким индюком в человеческом обличье.    -Я Александр Александрович, твой классный руководитель.  -О, а я Виолетта Игоревна, будем знакомы, Сан Саныч.    Малышенко протянула руку для рукопожатия, но мужчина немного нервно кашлянул в кулак, не отвечая на приветственный жест девушки. Вилка пожала плечами и отвернулась от мужчины, наблюдая, как первоклассники первые заходят в школу. Ребятки-ребятки, даже не представляете какой кошмар ожидает большинство из вас в последующие одиннадцать лет.     -Виолетта, я хотел сказать...    -Игоревна.    Девушка снова обернулась к нему и шутливо подмигнула, на что мужчина усмехнулся ,не до конца довольный шуткой, но решивший подыграть.    -Хорошо. Виолетта Игоревна, я хотел сказать, что, когда все будут заходить в класс и садиться по местам, прошу тебя не заходить со всеми. Я тебя представлю, и ты зайдешь, хорошо?     Виолетта насмешливо посмотрела на этого горе-сериальщика и кивнула в знак согласия.    -Хорошо, Сан Саныч.    -Последний раз. Как только зайдём в школу, чтобы я больше этого не слышал. Александр Александрович, Виолетта.    -Игоревна.    Добавила Малышенко и обернулась на директора, объявлявшего одиннадцатый класс для того, чтобы они под веселую школьную песенку шли навстречу своему последнему году мучений.    Сан Саныч поспешно ушёл в начало и повёл в школу свой класс.     -Ну что, Виолетт, счастливых голодных игр и пусть удача всегда будет с тобой. Прошептав себе под нос подбадривающую речь и улыбнувшись, девушка зашла вслед за своими одноклассниками, не зная, что ожидать от этого года.