Все будет хорошо

      Ну и учился он на пару классов старше Вовы, на три или четыре, кажется. Как сейчас он вспоминает, ему ужасно не шла эта комсомольская форма, черный пиджак будто душил парня, и хотелось, чтобы душило также. Но Володе вовсе и не хотелось расстегивать пиджак, форма была дорогая, приятная, новые туфли, которые в раздевалке он менял на кроссовки, очень приятно стучали по деревянному полу. Разве что галстук на шее действительно придушивал, не только потому что старший вовсе не надевал его. И правда хотелось припустить узел или просто повесить красную тряпку на плечи, чтобы не мешала. В этом и была разница между ними. В редкие только случаи, убегая по улице от своры собак, или свинтив сигарету-резинку из магазина, Вова мог с отдышкой встать, уперевшись руками в колени, и расстегнуть этот сраный пиджак, распахиваясь грудью на мороз, или что там было на улице. И каждый раз появлялось странное чувство не застегивать его больше никогда и выкинуть в грязный снег навсегда.       Так и случилось, только пиджак был вовсе и не Володин, а какого-то парня из старших классов. Вовсе не было ничего удивительного в систематических прогулах последних уроков старшеклассниками? Конечно было, но только не для него, часто после пятого или шестого урока они могли столкнуться в раздевалке, или по пути магазин у школы. Забегая за угол, на ходу он распахивал пиджак и криво, косо, спотыкаясь, вылезал из рукавов, может за ним вовсе никто и не бежал? Парень задыхаясь, также уперся руками в колени, закидывая пиджак на плечо, косо поглядывал на людей вокруг. Круглая шапка, отцовская? Володя шел чуть позади, наблюдая как старшеклассник с опаской оборачивается и, почему-то, видя Вову, криво улыбается и хмыкает. Машет рукой, но потом тут же выпрямляется, тянется чуть вверх, и уже легкой походкой двигает в следующий двор. Ах да, чего никак не забыть: пиджак полетел на землю сразу после кривой ухмылки. Может после этого Вова наконец понял: чем ты старше, тем и круче? Нет, не уважительней, а просто круче. Сразу захотелось повторить все увиденное, но Вова стоял как вкопанный, наблюдая лишь за тем, как силуэт парня скрывается в каком-то подъезде. Может все таки не носить галстук?       В столовой больше не наблюдалось столпотворения старшеклассников, не было слышно громкого, высокого смеха, никто не убегал после пятого урока в магазин, чтобы просто постоять рядом с дверью и покурить. Теперь это делал Володя, без лишнего пафоса, можно было даже украдкой, все таки девятый класс. Постоять, понаблюдать за "Универсамовскими", пришившимися пацанами, поболтать с одноклассниками, искоса поглядывать на парей в кожаных плащах, которые вылезают из соседнего со школой дома лишь только ближе к вечеру. Нет, не постоять, намеренно ходить за ними и интересоваться, действительно пытаться решить свой собственный внутренний вопрос. Стоит ли пойти за ними? Конечно не стоит, так скажет мама, но как избавиться от мыслей что пиджак стал немного тесен?       Тесен, ой как тесен, эта мысль застревала до самой ночи в голове, не вылезала пока поднималась гиря, пока учительница диктовала домашку, пока можно было смотреть в окно и видеть бывшего старшеклассника в круглой шапке и кожаном плаще. Не хотелось вовсе видеть эту улицу, что так манила, своей свободой, своей простотой. Нет, нет, это было не вынужденным решением, вымученным с того самого пиджака на земле — да. Но не вынужденным, в этом и была разница между ними. Идя к коробке стадиона Володя вовсе не думал о том, что ему нужна защита, он нуждался в свободе которую невозможно было получить каждый день завязывая шнурки на туфлях и кушая вкусный борщ в приевшейся гостиной. Было так холодно, что казалось пальцы ног вовсе уже не ощущались, но Володе было так все равно, в перспективе его взгляда была только толпа пацанов, стоящая в коробке на общем собрании. В четыре часа дня, точно так, пока еще не стемнело, он прекрасно знал это расписание совсем не знакомых ему людей. Скрип картонной калитки, все оборачиваются как один, он ловит на себе около двадцати заинтересованных, голодных взглядов. Свежее мясо идет к ним, но это было приятное чувство. Внутри все сжималось от удовольствия и предвкушения, не было и мысли развернуться и пойти домой.       — Э, это кто такой? — будто прокатилось от пацана к пацану, но толпа тут же раздвинулась и он попал под цепкий взгляд старших. Парней в кожаных плащах. Они были насмешливыми, немного лишь изучающими, но только в первые пару секунд молчания.       — Ты че тут забыл, чушпанчик?       Вова встал в центр круга, он знал, что будет дальше. Знал, что стоящий чуть левее парень в круглой шапке пожирает его взглядом, видел его кривую улыбку.       — Я пришиться пришел.       — Да ну нахуй, а с какой это стати? — "плащ" в центре сделал шаг вперед и вздернув голову, также насмешливо косился на ребят вокруг. — За тебя кто-то поручится может хоть?       Пацаны начали переглядываться, взгляды стали потерянными, никто не хотел смотреть больше на Вову, пошел бубнеж. Покачав головой, "плащ" нахмурился и снова смерил парня взглядом, высокомерным и даже презрительным.       — Никто не может значит? Так а нахуй ты сюда приперся, чушпан, если ты тут никому не уперся? Или тебе пиздюлей внезапно захотелось?       — Ну что ты сразу, он к тебе со всей душой — хлопнув старшего по плечу, парень в круглой шапке хитро посмотрел на Володю и снова кривая улыбка разрезала его лицо. — Со всей душой же?       Такой искренний вопрос мурашками прошелся по спине Вовы, эти темные глаза так искренне смеялись над ним, что хотелось просто смотреть в них и не отвечать ничего.       — Надоело мне чушпаном ходить.       — Да тебя кто спрашивал то — "плащ" одернул рукой и повернулся к парню в шапке — А ты че его защищаешь, или ты сам с чушпанам непрочь якшаться?       — Успокойся, знаю я этого пацана, с моей школы он. — так и заглядывает в глаза "плащу", снова хлопает по плечу, улыбается, улыбается, улыбается. — Я знаешь, сам поручусь, я и отвечу за него если что. Доволен? Все довольны?       Снова пошел бубнеж по толпе, только уже более оживленный, снова появились взгляды, взгляды опасения, недоверия, но наперекор никто ничего сказать не смел.       — Ну раз ты, Кащей, ручаешься... — плащ снова трет переносицу и оглядывает Володю.       — Подставлял кого-то?       — Никак нет.       — С вафлершами якшаешься?       — Нет.       — А форма тебе не жмет твоя?       Прокатился короткий смешок, но Володя только этого и ждал.       — Ставьте меня уже. — руки потянулись к воротнику, пуговицы разлететись, обнажая белоснежную рубашку.       "Плащ" усмехнулся, глянул на Кащея, но у того уже загорелись глаза. Драка на имя пацана всегда было смешным зрелищем, драть чушпана до первой крови, чтобы пожать потом тому руку как своему. В этом вовсе и нет азарта.       — Кащей, надавай-ка ему на орехи, больно смелый он у тебя. Давай давай. — Кащей вовсе и не был против. Да чего ему стоит? — Ну, пошел       Синяя куртка Володи полетела под ноги уже во всю галдящей толпе, он смотрел прямо в глаза человеку, который так наивно улыбался на одну сторону. Снова эти мурашки по спине, но они же просто от предвкушения? Руки в кулаки и раз, блок, удар под дых — Вова кашляет, толпа ликует. Кащей стряхивает руки и снова бьет, снова блок, уклоняется вправо, не разрывая зрительного контакта. Ему хотелось видеть эту насмешку, с которой его будут пиздить, в этом было что-то свободное, недоступное. Удар под бок сбивает ход мысли, больно, злобно, он поджимает губы и выбрасывает руки пытаясь вцепиться в ворот плаща, вторая летит прямо в чужое ебало , но мимо — удар в другой бок и Вова падает на колени. Дальше все в мясо, в нос, удается схватить партнера по спаррингу за ноги и уронить, вот и небольшая победа. Залезает сверху и начинает молотить, пока не получает коленом в живот, в глаза уже появилась пелена, во рту вкус крови от разбитой губы, а тут еще за волосы хватают. Еще раз коленом в живот, еще, еще, ребра трещат в среднем ухе, ему что-то оживленно говорят, пытаются сказать? Наконец все заканчивается тем, что их растаскиваются и разным сторонам кольца и ставят на ноги.       — Успокоился, ну, быстро я сказал. Ты че как взбеленился       — Какие мы нежные       Злость, медленно, с каждым рукопожатием, сменяется на удовлетворение. Неспокойное, бешеное удовлетворение собственной кровью, чужой кровью, ощущением боли, которое появляется каждый раз, когда ему сжимают ладонь.       — Как тебя звать-то? А то какой интересный, пришел сюда, ни как звать, ни откуда, а сейчас усвистишь еще и поймай потом. Кроссы зачет кстати — последнее рукопожатие превратилось в очередной ленивый диалог, от которого хотелось ничего не говорить, просто наблюдать, за тем как кривиться чужой рот, обнажая розовые зубы. Свободная улыбка.       — Володя Суворов — голос непривычно хрипел, так что пацан закашлялся, но уже на весь стадион закричали, полностью отключаясь от диалога и разжимая наконец руку Вове.       — И так, пацаны, сегодня в наш узкий круг свободных и счастливых людей вступил Володя, как мы к этому отнесемся?       Послышалось разочарованное "ууу", что заставило Вову вздрогнуть и посмотреть на толпу.       — Вот как, Володенька, надо тебя по человечески назвать, правильно говорю? — "ууу" приобретает одобрителтный оттенок — Будешь у нас Адидас, да, Фара? Фара, парень-плащ, лишь согласно кивнул, было видно что его немного подзаебал этот ивент.       — Пойдем-ка, вымоем тебя что-ли, а то на человека и не похож. — Вову хватают за плечо, ведут прочь от гундящей и бурлящей толпы пацанов, которые уже готовы лезть в новоиспеченной скорлупе. Старшие только стояли нахмурившись, раздражаясь от балагана еще больше.       — Тише всем я сказал — Фара громко рявкнул своим басом, что получилось обалденно, тут же мелочь закусилась и лишь голодным взглядом провожала Кащея и Володю.       — Давай, давай, хорошенький, сейчас красавцев снова станешь ну — пару пригорошней снега в лицо нельзя было назвать полноценным умыванием, кожа горела, пока ему растирали ледяную вату под носом, по щекам, губам, капала с подбородка холодна розоватая вода. — Ну ты тоже хорош конечно, пару раз вмазал, не очкуй. Во, смотри — Володя кое как разлепляет глаза, трет ладонью, и смотрит в чужую радостную физиономию. — Губа как разбита, весь рот небось как у каннибала. Зараза ты такая — ни чем при этом не выдавая обиды или раздражения, пару раз облизнув рассеченное мясо, Кащей встал на ноги и принялся отряхиваться. Они отошли недалеко, всего за соседний дом, но спокойней не было от этого. Лучше бы он никогда и не разлеплял эти глаза, потому что невозможно было не то что отойти, перестать смотреть, все вокруг теперь казалось настолько удивительным и непонятным. Вова пару раз еще фыркнул, зажал нос ладонью и тоже встал с корточек.       — Спасибо вам       — Да ты что, мой хороший, в следующий раз сам умываться будешь, это так. Заеблось мне на собраниях этих, знаешь, ой как уже... — Кащей говорил просто, честно, но изучал так откровенно каждую реакцию парня на свои слова. Вова стоял чуть насупившись, можно даже было сказать что он чем-то недоволен, но и ничего удивительного в такой реакции не могло быть. — Покурим а, пока никто не видит? У тебя зажигалка есть?       — Зажигалки нет.       — Да ты и не куришь еще наверное, не дорос пока. Хотя я в твоем возрасте... кажется уже? Не помню ни шиша — снова насмешка, смех, улыбка, розовые зубы. — Держи, Адидас, как говорится, бес поел и полежал, бог покурил и побежал, слышал, нет? Не, не слышал конечно, держи давай, спичками сейчас будем изворачиваться       А Вове и сказать нечего. Наблюдает лишь, разбитые руки ныряют по карманам, шарят, дергаются, нервный он что-ли какой-то. Наконец обсосаный коробок спичек достает, не гремит почти, достают последние две — первая ломается, вторая наконец поджигает сигарету Кащею, что видно по его раздобревшему лицу.       — На, прикури — протягивает свою и Володя трясущимия руками пытается поджечь и себе. Тут же появляется першение, первая затяжка, первый кашель — Ой бля — Протягивается это "бля" так разочаровано и вместе с тем в очередной раз насмешливо. Снова его трогают за плечо, ведут по спине, хлопают. — Ты точно умеешь?       — Точно. В горле першит просто.       Брови Кащея слегка заламываются, но словно что-то щелкает, выставляя дистанцию между ними. Губы парня больше не кривятся в улыбке, лицо спокойное, взгляд куда-то вниз, под ноги что-ли. Раздраженно стряхивает лишь, и ничего не говорит, нечего сказать, что Вове, что старшему. Повисает грубая, плотная тишина, словно уши заложило, взгляд тяжело было сфокусировать словно воздух вокруг и правда стал плотнее, между ним и внешним миром. Володя пару раз шваркает ногой, в горле все равно першит но закашляться себе он просто не позволяет. Крутой же. Но всего пару минут, снова улыбка, ему заглядвают в глаза и говорят:       — Иди домой сегодня, откисай, киса. Завтра жду на собрании, чтоб как штык — хлопок по плечу, незаметный толчок в сторону от себя, бросает сигарету, топчет.       И грудь больше не сковывает ничего, и дышится легче, хоть и больше дыма, и небо выше стало на пару сантиметров, а земля чуть-чуть теряет гравитацию, отдаляясь от солнца. Вонючие папиросы тлели почти у разбитой губы, еще чуть-чуть и запахнет жареным. Начинает крутить живот от голода и только сейчас приходит чувство благодарности за то что старший отпустил. Нет, не старший, а Кащей.